Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

уже предал. Лавров вас обложил проектами. Дочь вмешалась. Репутация грязная. Даже если пекарня останется вам, вы теперь каждый день будете объяснять, кто за вами стоит.

Я смотрю на нее.

В грязном старом кабинете хлебозавода, среди полиции, папок, Андрея, сырого бетона и ночного воздуха, я вдруг чувствую странное спокойствие. Не полное. Не красивое. Рабочее.

— Нет, — говорю. — Я буду каждый день печь хлеб. Это обычно объясняет лучше.

Она смотрит зло.

— Вас возраст не спасет.

— Он уже спас. В двадцать девять я бы вам доказывала. В сорок пять я просто отдам вас юристам.

Артем у двери вдруг говорит:

— Вер, хватит. Они всё нашли.

Она резко поворачивается.

— Заткнись!

— Нет. Хватит. Из-за тебя у меня условный срок светит, а ты всё спектакль ставишь.

— Из-за меня? — Она смеется высоким, резким смехом. — Ты сам хотел деньги.

— Деньги у тебя.

Следователь тут же поднимает голову.

— Какие деньги?

Артем смотрит на Веронику. Потом на нас.

— Три миллиона Соколова. То, что осталось. Она спрятала здесь. В старой морозильной камере на складе.

Вероника бросается к нему, но полицейский удерживает ее.

— Мразь! — кричит она.

Вот и вся новая команда.

Мы идем на склад.

Старая морозильная камера стоит у стены, ржавая, огромная. Замок срезают при понятых. Внутри пластиковый контейнер, пакеты, документы, пачки денег, флешки.

Петр Аркадьевич выдыхает так, будто впервые за дни позволил себе эмоцию.

— Вот теперь очень хорошо.

Я смотрю на деньги и не чувствую радости. Это не выигрыш. Это возвращение украденного. Радость будет потом. Когда пекарня откроется утром, когда Алиса спокойно уснет, когда я смогу выпить кофе без ожидания следующей атаки.

Веронику выводят в наручниках.

Она проходит мимо меня и останавливается на секунду.

— Он все равно тебя разочарует, — шипит она, кивая на Андрея. — Мужчины всегда берут то, что им выгодно.

Я смотрю на нее.

— Возможно. Но вы взяли чужое и попались. Начнем с этого.

Ее уводят.

Артема тоже.

В старом хлебозаводе становится тише.

Следователь, юристы, охрана работают с находкой. Я выхожу на улицу, потому что внутри сырость забралась под кожу. На набережной холодный ветер. Ночь уже идет к утру. Где-то далеко шумит дорога. Старый корпус за спиной выглядит огромным и мрачным, но теперь я знаю: внутри него Андрей видел мое будущее.

Не спросив.

Снова.

Он выходит через минуту.

Останавливается рядом. Расстояние между нами небольшое, но уже чувствительное.

— Два месяца назад? — спрашиваю.

— Да.

— До моего развода.

— Да.

— Ты планировал предложить мне это, когда?

— Когда ты сама захочешь расширяться. Или вообще не предлагать, если пойму, что тебе это не нужно.

— Но мое имя уже было в проекте.

— Как потенциальный бренд. Внутренний документ. Ошибка.

— Опять.

— Да.

Он не спорит. И мне уже нечем ударить по спору.

— Андрей, я не могу быть чьим-то проектом. Даже твоим.

— Ты не проект.

— Тогда перестань строить вокруг меня здания до того, как я скажу, что хочу туда войти.

Он долго молчит.

Потом достает телефон.

Набирает кому-то.

— Максим, заморозь проект хлебозавода. Полностью. Все презентации с упоминанием «Теплого хлеба» удалить из рабочих материалов, архив оставить только для юридической фиксации. Любые дальнейшие решения по объекту — без имени Марины Соколовой, пока она сама не даст письменное согласие. Да, сейчас.

Он отключается.

Я смотрю на него.

— Это должно всё исправить?

— Нет. Это первый шаг.

— А второй?

Он поворачивается ко мне.

— Я передам тебе полный пакет документов по хлебозаводу. Все презентации, письма, сметы, кому отправлялись, кто видел твое имя. Ты сама решишь, насколько я нарушил границу.

— И если решу, что сильно?

— Приму.

— А если скажу, чтобы ты ушел?

Его лицо меняется. Быстро. Боль проходит по глазам, но голос остается ровным.

— Уйду. Но не перестану быть на связи по юридическим вопросам, если это нужно для твоей безопасности. Личное — отдельно.

Вот это страшно.

Потому что он правда уйдет, если я скажу. Не хлопнет дверью, не обвинит, не начнет доказывать, что его любовь дает право. Уйдет. И от этого я понимаю, что не хочу говорить это слово.

Пока не хочу.

— Я не знаю, что решу, — говорю.

— Знаю.

— Не говори так, будто читаешь меня.

— Я учусь спрашивать.

Мы стоим у старого хлебозавода, где нашли деньги Олега, документы Вероники, проект Андрея и еще одну трещину между нами. У меня от холода ноют пальцы, ноги устали, голова тяжелая. В кармане вибрирует телефон.

Алиса.

«Мам, видео Вероники с задержанием уже в сети. И там видно папку с хлебозаводом. Люди пишут, что Андрей хотел купить тебя вместе с пекарней. Что отвечаем?»

Я закрываю глаза.

Утро начинается раньше, чем закончилась ночь.

Глава 25. Я сама выбираю

«Мам, видео Вероники с задержанием уже в сети. И там видно папку с хлебозаводом. Люди пишут, что Андрей хотел купить тебя вместе с пекарней. Что отвечаем?»

Я стою у старого хлебозавода, держу телефон в замерзших пальцах и смотрю на сообщение Алисы.

Ночь уже истончилась. Над набережной висит серый свет раннего утра, тот самый неприятный час, когда город выглядит усталым и честным. Старый корпус за моей спиной гудит чужими голосами: полиция, охрана, следователь, Петр Аркадьевич. Где-то внутри пересчитывают деньги, упаковывают флешки, фотографируют документы, фиксируют очередную попытку украсть у меня не только бизнес, но и право быть понятой правильно.

Люди пишут.

Конечно, люди пишут.