Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

старой части и новыми строительными щитами по периметру. Когда-то здесь пахло дрожжами на весь район. Я помню это место смутно: в детстве мама водила меня мимо, говорила, что настоящий хлеб начинается с честного труда. Потом завод закрыли. Здание стояло пустым, серым, никому не нужным. И вот теперь выясняется, что Андрей купил его три года назад и видел здесь место для меня.

Я не знаю, что чувствовать.

Злость есть. Обида есть. Но вместе с ними — странная боль от того, что мужчина строил в голове мое будущее, пока я жила в браке, который трещал по швам. Это неправильно. И трогательно. И снова неправильно. Моя жизнь в последнее время вообще перестала помещаться в одну оценку.

Мы останавливаемся за квартал.

Полиция уже на месте без мигалок. Охрана Андрея перекрыла два входа. Внутри светится один участок — старый административный корпус. Вероника выбрала место с размахом. Ну да, куда ей после моей первой квартиры. Нужна сцена шире.

— Ты остаешься у машины, — говорит Андрей.

— Я слышала план.

— Повторяю для своего давления.

— У тебя оно тоже?

— С тобой — да.

Злая улыбка сама появляется на губах.

— Сочувствую.

— Я нет.

Мы смотрим друг на друга в темноте у машины. Вокруг люди в черном, полиция, рации, мокрый асфальт, старые стены хлебозавода. Романтика у нас с Лавровым, конечно, элитная: то поддельная подпись, то рейдерский заход, то ночной объект с ловушкой. Зато скуки нет. В моем возрасте скука вредна, но можно было выбрать что-то помягче.

Рация у охранника трещит.

— Движение внутри. Двое. Женщина и мужчина. Второй вход закрыт.

Андрей меняется сразу. Лицо становится жестким, деловым. Тот самый мужчина, который не грубит ради звука, а просто принимает решения.

— Камеры пишут?

— Да.

— Полиция готова?

Следователь кивает.

— Готовы. Марина Викторовна, вы стоите здесь. Мы идем первыми.

Я киваю.

И стою.

Это труднее, чем идти. Гораздо. Потому что стоять — значит доверить другим часть действия. Ждать, пока кто-то войдет туда, куда тебя позвали. Ждать, пока решат. Ждать, пока выяснится, что именно Вероника держит в рукаве про Андрея. Я плохо умею ждать. Разве что тесто. Тесто хотя бы поднимается по понятным законам.

Через несколько минут из рации:

— Контакт. Женщина на месте. Мужчина пытается уйти через склад.

Андрей резко поворачивает голову.

— Артем?

— Похоже. Группа два пошла.

Я сжимаю руки в карманах. Холодно. Хотя пальто теплое.

Еще минута.

— Мужчина задержан.

Выдыхаю.

Потом слышится женский голос. Далеко, из открытой двери административного корпуса, но я узнаю. Вероника.

— Позовите Марину! Она должна услышать сама!

Следователь смотрит на меня, потом на Андрея.

— Нет, — говорит Андрей.

Я смотрю на него.

— Да.

— Марина.

— Я не пойду одна. Но я услышу. Если там документ, который касается меня, я не буду ждать пересказа.

Следователь после паузы говорит:

— Под контролем. Два сотрудника рядом. Никаких приближений к задержанной.

Андрей сжимает челюсть.

— Я рядом.

— Представляешь, уже догадалась.

Мы идем к входу.

Внутри пахнет сыростью, старой мукой, металлом и строительной пылью. Огромное пустое пространство, где когда-то были линии, печи, люди. Сейчас только бетон, балки, временный свет, провода по стенам и наши шаги, гулкие в тишине.

Вероника стоит в старом кабинете за стеклянной перегородкой. На ней светлое пальто, но вид уже не безупречный. Волосы выбились, губы без прежней четкости, на рукаве грязный след. Рядом стол. На столе ноутбук, папка, диктофон.

Артема держат двое сотрудников у выхода из коридора. Он злой, молчит. Наконец-то молчит. Селиванова нет. Видимо, этот человек предпочел серый костюм без ночных экскурсий.

Вероника видит меня и улыбается.

— Все-таки пришли.

— Не одна.

— Вы без мужчин вообще ничего не делаете, да?

— Делаю. Например, пекарню. Вы пытались — получилось хуже.

Ее улыбка дергается.

Андрей стоит рядом, но молчит. Я чувствую, как ему тяжело. Не из-за оскорблений. Из-за того, что Вероника обещала документы про него. И я рядом. И между нами снова старая правда, вытащенная чужими руками.

— Что ты хотела показать? — спрашиваю.

Вероника кивает на папку.

— Лавров купил хлебозавод и готовил для вас помещение. Документы, проект, визуализация. Там ваше имя, ваша пекарня, ваша будущая сеть. За вашей спиной. Он не лучше Олега. Просто богаче и терпеливее.

Я беру папку только после того, как следователь проверяет.

Открываю.

Проект реконструкции. План помещений. Маркетинговая концепция: «Локальная пекарня полного цикла. Возможный якорный бренд: “Теплый хлеб”».

Мое имя есть. В разделе «потенциальные переговоры после решения семейного и корпоративного конфликта». Дата — два месяца назад.

Два месяца назад.

Еще до того, как я застала Олега с Вероникой в пекарне.

Я медленно поднимаю глаза на Андрея.

Он смотрит прямо.

— Я объясню.

— Да, — говорю. — Объяснишь.

Вероника смеется.

— А я думала, вы умнее. Он ждал не вас. Он ждал актив без Олега.

Вот тут Андрей делает шаг вперед.

Следователь напрягается, но он останавливается сам. Голос у него низкий, жесткий.

— Я ждал Марину. Активы я покупаю быстрее и с меньшими нервами.

Даже в такой момент я чувствую, как эта фраза касается где-то глубоко. Непозволительно глубоко.

Вероника бледнеет от злости.

— Красиво говорите. Только документы говорят лучше.

— Документы говорят, что я готовил объект, где мог предложить ей аренду, если она когда-нибудь захочет расширяться, — отвечает Андрей. — Без заявок от ее имени, без подписей, без обязательств. Я не подделывал ее документы. Вы — да.

Следователь забирает папку.

— Это приобщим.

Вероника резко смотрит на меня.

— Вы правда думаете, что выиграли? Олег вас