Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

— Где он?

— Везде. И нигде. Ты не спрячешься, хранительница. Он найдет тебя. Он убьет тебя. И всех, кто с тобой.

Он зашелся кашлем, выплевывая кровь.

— Это только начало, — прошептал он. — Только начало...

И умер.

Алиса смотрела на него, на черное клеймо на лбу, на остекленевшие глаза.

Тишина повисла над оврагом.

— Барыня, — тихо позвал Михай. — Вы как?

Она обернулась.

Вокруг стояли свои. Усталые, окровавленные, живые. И мертвые — тоже свои. Пахом сидел на снегу, зажимая раненое плечо. Спиридон перевязывал кого-то. Лютобор отдавал приказы, подсчитывал потери.

— Сколько наших погибло? — спросила Алиса.

— Трое, — глухо ответил Михай. — И еще пятеро ранены.

Она закрыла глаза. А потом Алиса опустилась на колени прямо в окровавленный снег. Посох в ее руках вспыхнул вновь — но теперь свет его был не яростным, а мягким, теплым, текучим, как мед. Она провела ладонью над ранами Лютобора, и края рваной плоти стянулись прямо на глазах, оставляя лишь бледные шрамы. Дотронулась до плеча Михая — и кровь остановилась, боль ушла, уступив место усталости. Она ходила между своими, и там, где ступала ее нога, смерть отступала, уступая место жизни. Люди смотрели на нее с благоговением и ужасом — на ту, что только что косила врагов светом, а теперь воскрешала друзей. К рассвету раненые были целы, а мертвые — оплаканы. Искра поднялась на ноги, пошатнулась от слабости, но устояла. Посох потускнел, но в груди ее горел тот самый синий огонь — огонь жизни, который теперь никто не мог погасить.

— Это только начало, — сказала она. — Он прав. Это только начало.

Лева подошел к ней. Волк — огромный, страшный, с окровавленной мордой — ткнулся носом в ее руку. Шерсть его была в чужой крови, но глаза... глаза были все те же. Левины. Теплые. Преданные.

— Поехали домой, — сказала Алиса. — Хоронить своих. И готовиться дальше.

Они пошли к саням. За спиной остался Черный овраг, полный трупов. Впереди ждал Каменный Лог. И неизвестность.

ГЛАВА 37: ВОЗВРАЩЕНИЕ И ПРИЗНАНИЕ

В Каменный Лог въезжали затемно.

Алиса потратила почти всю силу на исцеление прямо на поле боя. Посох теперь был тусклым, тяжелым, едва теплился. Но люди были живы. И это главное.

Спиридон спрыгнул с коня, молча пошел в кузню. Ему нужно было ковать. Всегда ковать. Чтобы не думать.

Люди Лютобора разошлись по домам — им выделили две новые избы. Сам Лютобор остался у ворот, смотрел, как разгружают сани, как уносят убитых, как Флора командует бабами.

Алиса стояла в стороне, прижимая к себе Леву. Кот снова был котом — усталым, тяжелым, но живым.

Вечером у костра собрались все. Длинные столы, лавки, миски с похлебкой, хлеб, брага. Но не было смеха, не было песен. Тишина. Люди ели молча, пили молча, смотрели в огонь.

Лютобор поднялся первым. Поднял кружку.

— За тех, кто погиб, — сказал он громко. — Они отдали жизнь, чтобы мы жили. Помянем.

Все выпили. Кто-то всхлипнул.

— И за тех, кто выжил, — продолжил Лютобор. — Мы показали им сегодня, что здесь не просто деревня. Здесь — сила. Здесь — люди, которые не бегут, а бьются. Здесь — хранительница, которая не прячется, а идет в бой.

Он посмотрел на Алису. В его взгляде было что-то, от чего у нее внутри екнуло.

— За нас, — сказал он. — И за то, что мы выстоим. Что бы ни пришло.

Все выпили снова. Тишина стала чуть теплее.

***

Костер догорал, угли мерцали алым, и в этом теплом полумраке даже холодная зимняя ночь казалась уютной. Люди разошлись по домам — уставшие, сытые, умиротворенные после долгого дня. Где-то в деревне лаяли собаки, перекликались бабы, но здесь, у костра, было тихо. Только дрова потрескивали, да Лева посапывал на коленях Алисы, свернувшись теплым клубком.

Она смотрела на угли, и мысли ее текли медленно, как смола. Слишком много всего случилось за последние дни. Суд. Бой. Исцеление. Возвращение. Тело ныло от усталости, но внутри было странное, светлое спокойствие.

Из темноты вышел Лютобор. Она не слышала его шагов — он умел двигаться бесшумно, как все воины, привыкшие к засадам и ночным дозорам. Просто вдруг оказался рядом, сел на бревно, придвинулся близко — так, что плечо почти касалось плеча.

Молчал долго. Смотрел на огонь так же, как она. И в этом молчании было что-то... теплое. Доверительное.

Алиса чувствовала его рядом — большое, горячее тело, от которого шел жар даже сквозь тулуп. Чувствовала запах — дым, лошадиный пот, железо и еще что-то, только его, Лютоборово, отчего почему-то щемило в груди.

— Я остаюсь, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, но твердо.

Алиса повернула голову. В свете углей его лицо казалось вырезанным из темного дерева — резкие скулы, глубокие тени под глазами, упрямая линия рта. И глаза — в них отражались угли, и в этом отражении было что-то такое, от чего сердце пропустило удар.

— Лютобор... — начала она.

— Я знаю, — перебил он тихо. Не грубо — мягко, будто боялся, что слова рассыплются, если сказать их громко. — Я знаю, что вы не моя женщина. Пока не моя. Может, никогда не будете моей.

Он протянул руку — медленно, давая ей возможность отстраниться, — и взял ее ладонь в свою. Пальцы его были горячими, чуть шершавыми, в мозолях от меча, и от этого прикосновения по спине Алисы пробежали мурашки.

— Но я хочу быть рядом, — продолжал он, глядя не на нее, а на их переплетенные пальцы. — Защищать. Помогать. Строить. Это все, что я могу дать. И это все, что прошу — позволить мне остаться. — продолжал он, медленно поднося ее руку к губам и целуя кончики пальцев. Затем прижал ее ладонь к своей щеке.

Он поднял глаза. Встретил ее взгляд.

И в этом взгляде не было игры. Ни капли. Только правда — голая, тяжелая, мужская правда, от которой у Алисы перехватило дыхание.

— Ты богат, — сказала она тихо. Голос сел, пришлось откашляться. — У тебя земли, люди, деньги. Ты мог бы жить в столице, в роскоши, с