Не женщина - загадка! - Светлана Нарватова

…Когда слухи о смерти божественной моей госпожи поползли по Керме, главному городу Нубии, мы уже были в подготовке к отходу: черную весть в наш дом принесла та, кого я нынче зову дочерью и чье настоящее имя запретил себе произносить даже мысленно.

Рабы и слуги мелькали по дому бесшумными тенями, увязывая пожитки, и женщина, которую я назвал своей женой, придерживая рукой тяжкое чрево, приглядывала за последними приготовлениями.

Названная дочь хмурилась: ей не нравился мой план, хоть она и не ведала всего. И она, упрямая и умная, как моя госпожа, не теряла надежды меня отговорить. Но я все решил. И я знал, что так будет правильно и хорошо.

Когда в день нашего бегства из Египта госпожа моя отдала дочери свой браслет — браслет , который до того не могла снять, и я тоже сумел снять свой, что был до того частью меня, как моя собственная кожа, стало ясно: отныне, выполняя волю моей госпожи, я могу рассчитывать только на себя. Божественного дара огня и бессмертия, а с ними непобедимости, у меня больше нет.

Потому ныне все, кто дороги моему сердцу, уходят, а я остаюсь, чтобы защитить их. Чтобы никто не пошел больше по их следу.

И даже дочь госпожи поняла, что так надо, и смирилась. Только вздохнула:

— Постарайся выжить. Я сберегу твою кровь, — сказала мне та, чье благополучие ныне было смыслом моего существования, и бросила взгляд на двух мальчишек, что стояли подле своей матери, держась за ее юбки. — Когда все закончится, поезжай в Кархемиш. Найдешь нас там. Мы будем ждать тебя.

В Кархемиш, богатый торговый город в Ханни, придумал увезти ее муж — не самый знатный и не самый богатый, но заботливый и готовый оберегать упавшее ему в ладони сокровище. Всякий раз, когда названная дочь моя украдкой бросала на него взгляд, её щеки наливались румянцем, а в глазах появлялся счастливый блеск. Что до знатности и богатства… госпожа моя позаботилась о том, чтобы ее дитя могло не тревожиться о богатстве будущего мужа. Знатность же… Помнится, был у нее жених, равный ей в знатности. Да.

От него и бежала она из Кермы, не считаясь с убытками.

Караван уходил в ночь — так больше удастся пройти до того, как на небосклон поднимется око Амона и на землю обрушится изнуряющая жара, так меньше глаз увидит, куда двинется вереница верблюдов.

Караван уходил, а я оставался.

Уезжая, дочь моей возлюбленной госпожи не брала с собой многого: отъезд двух женщин и детей следовало сохранить в тайности. И оттого дом, обжитый за пять лет, выглядит не разоренным, почти жилым. Рабы, убранство, утварь…

Супруг моей названной дочери, покинувший город с отрядом верных людей заранее, а перед тем пустивший слухи о долгой торговой поездке, присоединится к каравану в дневном переходе от Кермы, и, запутав следы бегства, доставит свою драгоценную супругу к их новому дому.

Я же… Я же завершил последние дела и готов встречать дорогих гостей.

Рабы и рабыни из милосердия опоены зельем — их смерть будет легка, и я лично, выбрав из рабынь самых подходящих, отнес их на ложе в господские покои.

Вязанки хвороста, разложенные вдоль стен, щедро политы маслом, и тлеющие угли ждут своего времени.

Когда те, кто послан щенком, дабы вернуть ему беглую принцессу, ворвутся в дом, достаточно будет опрокинуть любую из жаровен, и жадное пламя разойдется быстро и неудержимо — и после никто не сможет сказать, сколько в этом пламени погибло людей, и была ли среди них та самая — с божественной кровью.

Устроившись так, чтобы тело не затекало и к оружие можно было дотянуться в любой миг, я поправил браслет на плече. По нему меня должны опознать после, когда все задуманное будет исполнено, и приготовился ждать. Я думал о том, что когда-нибудь, когда меня не будет, кровь моя вновь пробудит дар Амона, чтобы защитить потомков госпожи моей — как было предсказано ею.

…Они пришли в самый тёмный час перед рассветом, когда змей хаоса Апоп поджидает солнечную ладью бога Амона, чтобы поглотить его и ввергнуть мир во тьму.

Забрехали псы во дворе, но злой лай сменился скулежом, а дверь слетела с петель, вынесенная гостями вместе со запорами. Не знаю, чего они ждали, — но точно не железного грохота, с которым перевернулась заполненная углями жаровня… И я черной тенью метнулся навстречу пришедшим с обнаженным оружием, чтобы не дать им ни убить занимающееся пламя, ни бежать от него.

Уезжая, Нефрура — теперь уже можно звать ее так хотя бы в мыслях, теперь уже не страшно — Нефрура сказала, что они будут ждать и чтобы я постарался выжить. Я не ответил ей, не желая множить лжи и давать обещаний, которые не исполню.

Я умирал не раз — и всегда возрождался. Теперь же пришло время мне умереть окончательно. Ибо зачем мне жить, если под солнцем нет больше моей возлюбленной госпожи? Уж лучше уйти с честью в бою. Я до конца исполнил волю госпожи моей. Жертва ее была не напрасна: пусть Нефрура не стала царицей, но жила в любви и радости.

И когда среди озверевших языков огня, который больше не слышал моей воли и не подчинялся ей, в меня вонзился чужой клинок, я умер.

И был счастлив.

Глава 32. По другую сторону

Я проснулся в темноте и долго не мог сообразить, кто я и где нахожусь. Только потом в голове выкристаллизовались воспоминания: я — Зак Морелли, нахожусь на клюквенной ферме какой-то знакомой бабушки Марши Сандерс, которая — Марша, а не бабушка или ее знакомая — сейчас прижимается теплыми ягодицами к моему паху. И меня отпустило.

Эмоционально — отпустило.

Но реалистичные картины ночного боя, чужие чувства и мысли, ощущаемые как свои, отказывались куда-либо уходить. Он, Нехши, не боялся смерти. Он верил, что смерть — лишь порог, за которым открывается Дуат, загробный мир, где Весы Маат покажут, заслужил ли ты вечную жизнь на полях Иалу