Мое имя Морган - Софи Китч

мною золото в каждом из этих монастырей провели ремонтные работы, и вскоре, в качестве ответной благодарности, стали прибывать манускрипты – труды Галена, Аретея, Сорана Эфесского, – светочи на пути к просвещению.

Тресса с ее бесхитростным добродушием очаровала привратников Чэриота, и те немедленно сообщали ей, когда для меня что-то привозили, искусно избегая записей в реестрах дотошного сэра Арона. К тому же эти книги были просто подарками – невинными, непрошеными знаками внимания от святых обителей щедрой добродетельной королеве, известной как усердная богомолица.

Глава 41

Моя пятая зима в Горе шла как обычно. Она принесла с собой сильный мороз и пронзительный, словно лезвия ножей, ветер, знаменуя близкий конец года. Предстоящие рождественские праздники не радовали: ребенка у меня не было, равнодушный муж появлялся рядом, лишь когда того требовали его обязанности, мое личное начинание, каким бы полезным оно ни было, продвигалось тяжело, и его приходилось держать в секрете, а предстоящий год не сулил перемен. В марте мне должно было исполниться всего двадцать пять, но, казалось, я прожила лет сто.

Дни текли скучно, но спокойно, благо леди Флора уехала из Чэриота в собственное поместье. Однажды бесконечным морозным днем я извинилась перед своими дамами и без объяснения причин в одиночестве удалилась в свои покои. Элис осталась с Трессой, которая лежала в постели с небольшими спазмами в животе. Я планировала навестить их, а потом принять горячую ванну перед обычной трапезой в Большом зале.

Закаты зимой быстрые, и небо уже темнело. Кто-то зажег у меня в гостиной свечи, и в их свете я разглядела на столике у двери два больших манускрипта в новеньких переплетах из зеленой кожи, на которых золотые лозы обвивали бессмертное имя Гиппократа.

Я чуть не вскрикнула от радости: если не считать беспрепятственного прохода на небеса, это был лучший дар, который я могла получить от святой обители. Я искала эти книги, написанные одним из величайших в истории лекарей, мечтала о них с первых дней учебы, и вот теперь в моей коллекции есть первые два тома, с множеством страниц, посвященных врачеванию, анатомии, болезням, женским хворям и целительству.

Прежде чем я успела их рассмотреть, за спиной раздался негромкий звук, я резко обернулась и неожиданно увидела в большом кресле собственного мужа, читающего письмо при ярком свете очага. Я чуть сдвинулась, загораживая от него книги.

Уриен поднял взгляд и увидел меня, застывшую в нерешительности.

– Госпожа моя, вот и ты. Слышал, твоей девушке нездоровится. Как она?

Этот вопрос меня озадачил: прежде муж никогда не справлялся о моих людях.

– Мой господин, у нее не столь тяжелый недуг. Ты так любезен, что интересуешься этим! – Я подошла и встала перед ним. – Я тебя не ждала. Ты посылал кого-нибудь попросить об аудиенции?

Он улыбнулся, снова переводя глаза на письмо.

– Зачем нам такие церемонии?

Это был не тот ответ, которого я ожидала, учитывая, что уже некоторое время наши встречи носили формальный характер. Но что-то в его улыбке – довольно ушлой улыбке потешающегося человека – насторожило меня. В голову пришло, что его мысли могут бежать в каком-то совершенно ином направлении. Его ветер меняется и, возможно, снова дует в моем направлении. От такого предположения пульс участился, вызвав во мне бесконечное раздражение.

– Нет, мой господин. Я должна догадаться о цели твоего визита?

Он встал и бросил письмо в огонь, где оно сперва скорчилось, а потом превратилось в пепел. Очаг сегодня горел необычно высоким, ярким пламенем, оно ревело, и жар касался моей щеки.

– Попробуй, – сказал Уриен, стоя напротив меня, такой красивый в свете очага.

Затащить его в постель – значит отвлечь от манускриптов, прикинула я; это будет просто вынужденной мерой, которая ничего не значит. Я положила руку ему на пояс.

– Дай подумать… Мы уже несколько недель не были близки. Может, сейчас самое время?

– Боже, так вот что ты подумала? – фыркнул он, отступая, чтобы не дать мне его коснуться. – Нет, госпожа моя. Я не намерен делать такие вещи.

Унижение полыхнуло в груди, как сухая трава.

– Ты имеешь в виду, что не намерен меня любить? А я все эти годы верила в твое доброе отношение.

– Конечно, я тебя люблю, – сказал он безучастно. – Ты же моя жена.

Я схватила его руку, но он едва соизволил опустить на меня глаза.

– Тогда идем в постель. Если ты действительно любишь меня, докажи это.

Я поступаю так лишь ради книг, уверяла я себя, лишь для того, чтобы сохранить тайну. Но отчасти это было ложью; на самом деле Уриен задел мое тщеславие, показав, что я уже лишена даже той небольшой власти, которая, как мне казалось, есть у меня над ним. Стыд какой, я опустилась до того, чтобы вымаливать ласки мужчины, которого по-настоящему не выбирала! Плотские потребности уничтожили остатки моей гордости.

Уриен раздраженно вздохнул, обращая ко мне спину.

– Не пристало королеве вести такие разговоры. К тому же я все равно не могу этого сделать. Мне скоро снова уезжать, и нужно собираться.

– Я помню времена, когда даже зов самого Христа не вытащил бы тебя из моей кровати, – бросила я. – Возможно, в тебе уже меньше от мужчины, чем прежде.

Он свирепо развернулся, тыча мне в лицо обвиняющий перст.

– Или, возможно, я не вижу смысла миловаться с тобой, если дитя не может удержаться в твоем чреве.

Я давно подозревала, что дела обстоят именно так, но услышать эти слова было все равно что получить удар лошадиного копыта под ребра. С неверием во взгляде уставилась я на мужа. Уриен заметался по комнате, как зверь по клетке.

– Я все думал, почему это так, – продолжал он. – Ты еще довольно молода, здорова. Я ни разу не видел, чтобы ты хворала. Может быть, есть в тебе что-то… неестественное. Да еще в деревне ходят эти странные слухи про «благочестивых женщин», которые лечат хвори при помощи каких-то неизвестных мужчинам фокусов, и все это вместе кажется очень странным.

Уриен замолчал, без сомнения ожидая, что я паду на колени и начну каяться. Но я вздернула подбородок и поджала губы, словно он несет чушь.

– Сегодня, – продолжил он, – я был в Зале совета, и вдруг приносят…

В несколько больших шагов Уриен обогнул меня, и я с ужасом увидела, как он направляется прямиком к боковому столику и берет с него оба манускрипта. Он держал их на отлете, подальше от тела, как будто они могли укусить его.

– Так это ты их принес? – возглас слетел с губ прежде, чем я успела себя остановить. – Но как?

Конечно, дело было в болезни Трессы; она слегла и не могла получить весточку