Общество психов - Кэролайн Пекхам

— Это странно, да? — сказала она, приподнявшись так, чтобы сесть рядом со мной. — Я думала, что верховая езда должна была ее сломать. Потому что раньше я так много каталась верхом, что была уверена, что это уже произошло. В смысле… это была не настоящая лошадь — это был велосипед. И под велосипедом я имею в виду мусорный бак, поставленный на бок, с неустойчивым велосипедным седлом, который я выменяла у Дрянного Лу после того, как он…

— Ради всего святого, женщина, дай мне прямой ответ. Почему у тебя идет кровь? — Зарычал я, наклонившись к ней, но замер, чтобы не дотронуться до нее. Мои руки непроизвольно сжались в кулаки из-за желания схватить ее и омерзения к самому себе, если то, о чем я думал, окажется правдой.

— Я думаю, это нормально, правда? — спросила она. — Что у девственниц в первый раз идет кровь?

В комнате воцарилась гробовая тишина, и я просто уставился на нее, пока мое сердце бешено колотилось и кувыркалось в груди, а паника закралась глубоко внутрь меня так, как никогда раньше.

Девственница?

Она была гребаной девственницей? Была — это, блядь, ключевое слово.

Как, черт возьми, я мог это сделать? Что я, блядь, наделал?

— Боже, — выдохнул я, вскакивая на ноги и отступая от нее, покачав головой, а затем запустил пальцы в волосы, пытаясь придумать, как исправить ситуацию.

Я знал, что она была слишком молода для меня. Я, блядь, знал это и говорил об этом, но ни на секунду не мог подумать, что ее невинность настолько глубока.

— Что я, блядь, наделал?

Я отвернулся от нее, не в силах вынести ее взгляд, провел рукой по лицу и покачал головой в неверие и отвращение к себе. Крики Авы, наконец, снова врезались в мой череп, и каждое мгновение блаженства, которое я только что украл в этой постели, превратилось в горький привкус у меня на языке. Я знал, что проклят, задолго до того, как эта девушка вошла в мою жизнь. Я знал это, принял это и смирился с каждым запятнанным дюймом себя, но я всегда думал, что у меня есть какие-то границы. Какие-то священные вещи, которых я никогда не совершал и не разрушал, но теперь я это сделал. Я разрушил ее. Я нашел ее в клетке и купил как домашнее животное, чтобы она составляла мне компанию. Я привел ее в свой дом и учил ее всем худшим вещам, которые знал, ни разу не задумываясь о моральности подталкивания ее к таким поступкам. А теперь это. Это.

— Не делай этого, — сказала Бруклин за моей спиной, голос ее был тихим и полным боли. — Не отворачивайся от меня, как будто я какая-то твоя ошибка или обуза для тебя. Все, кого я когда-либо знала, всегда видели во мне то или другое, Адское Пламя, но только не ты. Никогда раньше.

Я повернулся к ней лицом, не в силах вынести боль в ее голосе, и покачал головой, не позволяя ей проникнуться этими мыслями и страхами.

— Ты не ошибка, любовь моя, — прорычал я. — Я — ошибка. Я самая большая гребаная ошибка, с которой ты когда-либо имела несчастье встретиться.

— Это не так, — ответила она, ее глаза наполнились непролитыми слезами, и я ужаснулся, потому что ее отрицание было лишь еще одним доказательством того, что я разрушил ее жизнь, того, что я создал здесь, и того, что я у нее отнял.

Я смотрел на нее несколько долгих секунд, а затем отвернулся и опрокинул тумбочку, швырнув ее в стену, издав рев, когда ненависть к самому себе разорвала мой разум на части. Меня наполнил страх перед тем, что даже мои чувства к ней могли стать для нее смертельным приговором.

Громкая музыка, все еще доносившийся до нас снизу, вероятно, заглушила грохот здесь, и я был более чем склонен продолжать испытывать удачу, чтобы избавиться хотя бы от части той ярости, что пульсировала в моем теле.

— Пусть для меня это было впервые, но и для тебя тоже, — прошептала Бруклин у меня за спиной, когда я сделал шаг к креслу в углу комнаты, намереваясь разнести и его в щепки. — И это было прекрасно, Адское Пламя. Это была боль и удовольствие, и все что между ними, точь-в-точь как мы с тобой, и я не откажусь от этого. Ты не можешь это отменить, все уже случилось, и ничего не изменишь, да я бы тебе и не позволила, даже если бы ты мог.

Я оглянулся на нее через плечо, и мои брови опустились еще ниже, когда я увидел, какую боль ей причиняла моя реакция, и понял, что сейчас уже слишком поздно для истерик и бессмысленных сожалений. Мы прошли этот этап. Давно прошли. И кровавое пятно между ее бедрами, смешавшееся со следами удовольствия, которое я испытал от ее тела, говорило об этом слишком ясно.

Когда я смотрел на нее сейчас, она не казалась такой уж юной: в ее глазах горел огонь, и в ней чувствовался дух воительницы. Но это не меняло фактов.

— Блядь, — пробормотал я, понимая, что только ухудшаю ситуацию. Еще больше разрушаю то, чего она вообще не должна была хотеть от меня. Но теперь я не мог отречься от того, что сделал. Не мог изменить это. И если ее слова были правдой, то она тоже не хотела этого. Так что же я мог сделать, чтобы исправить ситуацию? Потому что, если я ничего не предприму, то был почти уверен, что полностью потеряю рассудок.

Я пересек комнату, схватил свою одежду и натянул ее обратно, в то время как ее глаза не отрываясь следили за мной, а слезы в них продолжали угрожать пролиться. Она оторвала пуговицы от моей рубашки, так что она осталась распахнутой, но это не имело значения, сейчас ничто не имело значения, кроме того, чтобы все исправить.

Я пошел в ванную, которая примыкала к этой комнате, нашел полотенце и намочил его в теплой воде, прежде чем поискать в шкафчиках пару обезболивающих таблеток.

Когда я вернулся, Бруклин все еще сидела на кровати, так что я подошел к ней, взял ее за подбородок и побудил открыть рот, чтобы я мог дать ей таблетки.

— От них мне захочется спать? — спросила она, и ее глаза заблестели от страха. —