Общество психов - Кэролайн Пекхам

делать то, что нам хочется, потому что, черт возьми, почему бы и нет? Зачем загонять себя в рамки, сдерживать улыбки, подавлять желание пуститься в пляс, когда ноги сами рвутся танцевать? Почему наши эмоции не должны выплескиваться наружу всякий раз, когда меняется ветер? Если я злюсь, я хочу быть чертовски злой, а если я счастлива, я хочу быть чертовски счастливой, Адское Пламя. Я не хочу держать все это в себе и притворяться взрослой, потому что на самом деле взрослых нет. Все они просто играют в самую большую игру в притворство в истории притворства. И все просто… подыгрывают. Они позволяют жизни перемолоть себя в бледную тень того веселого человека, которым они когда-то были, того, кто следовал своим мечтам и прихотям и срал с высокой колокольни, если какая-нибудь скучная Бетти говорила им не делать этого. Но в конце концов, шаг за шагом, они поддались давлению общества, и в один прекрасный день, пуф, их настоящее «я» исчезло. И, может быть, в конце концов они посмотрят вверх и поймут, сколько времени они потратили впустую, притворяясь такими же скучными, как все остальные. Но только не мы, Найл. Не ты и не я. Мы свободны. Пусть судят, показывают пальцем, пялятся — мы не перестанем играть, потому что знаем правду.

— И в чем же она, Паучок? — спросил он, казалось, восхищенный мной.

— В том, что ничто не имеет значения. Ничто. Если я завтра пройдусь по улице в огромной короне, ярко-розовом бальном платье, с лицом, раскрашенным под ящерицу и буду танцевать румбу на протяжении мили, люди будут смотреть и осуждать и, возможно, даже смеяться, они могут даже пойти домой и рассказать об этом всем своим скучным маленьким друзьям. Но я их не запомню, и ни одна их мысль обо мне меня не заденет. Видишь, мы нашли ключ к жизни, понимаешь? В тот момент, когда тебе становится плевать на все и вся, все встает на свои места. Потому что через сто лет мы все все равно будем мертвы, и всё, что все считали важным, таковым не окажется. Все это было лишь завесой общественной чепухи, которая подавляя поколения людей, продолжавших передавать ее друг другу раз за разом, закрывая им глаза на правду. Может, мы и ненормальные, может, даже сумасшедшие, как стая уток. Но когда я умру, я буду знать, что сожгла каждую каплю топлива в своей душе и чувствовала этот огонь каждый день своей жизни, пока дышала на этой земле. Буду знать, что была настоящей и никогда не сдерживалась ради соответствия чьим-то ожиданий. Поэтому, пожалуйста, не отстраняйся от меня, потому что думаешь, что я невинна. Это не так, Найл. Я просто свободна.

Он нахмурился, провел пальцами по моей руке, открыл рот, чтобы заговорить, но я продолжила, не в силах остановиться сейчас, когда уже была в ударе.

— После того, что случилось, когда я была младше, я думала, что никогда, никогда не захочу, чтобы кто-то снова прикасался к моей обнаженной плоти. Но через некоторое время я начала думать об этом, придумывать сценарии с единственным, кого я могла представить, прикасающимся ко мне таким образом. И это был Дьявол.

Найл выдохнул с улыбкой, но его лицо быстро стало серьезным.

— Пока я не встретила тебя и Матео…

Глаза Найла потемнели при упоминании имени Матео, но я раскрывала свою правду, и она включала моего Мертвеца. И, возможно, немного Эй-Джея, хотя с этим я еще не разобралась. — Ты дал мне дом и пространство, где я могла быть собой без всяких условий, такой сумасшедшей, какой мне нравилось. Мне никогда не удавалось быть собой так долго, не заставляя всех вокруг разбегаться. Свобода — это здорово, но, безусловно, одиноко. Но сейчас… сейчас я наконец чувствую, что быть собой это нормально. И не только это, но я думаю, что, возможно, тебе, Матео и Джеку…

— Что, любовь моя? — подбодрил меня Найл, когда я запнулась. Его большой палец коснулся моего подбородка, медленно проводя линию вдоль челюсти.

— Нравлюсь я, — прошептала я, не решаясь сказать громче, вдруг луна подслушает и сделает так, чтобы это оказалось неправдой.

Челюсть Найла сжалась, и он запустил пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе, так что мы оказались лицом к лицу.

— Ты не нравишься мне, Бруклин, — хрипло произнес он, и Гленда дернулась на полу, а ее утиные лапки дрыгнули, будто она на секунду ожила, только для того, чтобы снова умереть. — Я тебя, блядь, обожаю.

Гленда поднялась на лапы, как утка, к которой прикоснулся ангел, ее окружало сияние, а хор запел ее имя, когда из ее клюва вырвалось счастливое кряканье.

— Правда? — выдохнула я, не смея моргнуть, боясь упустить даже миллисекунду этого момента. Его слова звенели в моей голове на повторе, и я жадно впитывала их, словно пыталась заучить наизусть, на тот случай, если снова окажусь на улице, без ничего и никого.

— Да, — ответил он. — Я встречал разных людей в своей работе. И они, как правило, становятся очень разговорчивыми, когда чувствуют, что за ними пришла смерть. Начинают рассказывать о себе всякое, но я столкнулся с тем, что мне было абсолютно чуждо то, о чем они говорят. Мы с ними — разные виды, говорим на разных языках, и я знал это всю свою жизнь, Паучок. Это то, что делает меня мощным инструментом в руках моего отца, и именно поэтому мои братья и сестры ненавидят меня до глубины души. Потому что я не один из них. Я не такой, как эти люди, которые заботятся о вещах, которые мне безразличны. И я думал, что я единственный в своем роде, пока не встретил тебя. — Его рука скользнула вниз к моему горлу, и пальцы коснулись моего учащенного пульса, а голос опустился до шепота. — Снаружи мы похожи на них, но внутри мы черны, как деготь, и полны идей и желаний, которые они никогда не смогут понять. Мы — одна десятая процента. Причина, по которой люди запирают свои двери на ночь и устанавливают камеры видеонаблюдения. Мы — невысказанный страх, живущий в тени общества, потому что для людей нет ничего более страшного, чем когда кто-то вроде нас, прокрадывается ночью к ним в окно и играет с ними в мясника до рассвета. Потому что в глубине души все знают, что как только кто-то вроде нас окажется в их доме, будет уже слишком поздно звать на помощь. К тому времени, как прибудет полиция, человек