Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

— Может быть, там, где ты сейчас, нет холода, — сказал он. — Может быть, там всегда лето и цветут твои розы. Подожди меня. Я приду.

Он закрыл глаза и прижался щекой к её волосам, вдыхая их запах — запах роз, запах жизни, запах потери. Ледяной ветер, последний вздох его магии, тихо завывал где-то под сводами, оплакивая их обоих.

В этом застывшем мире, в этой ледяной гробнице, не осталось ничего, кроме любви, которая оказалась сильнее смерти. И горя, которое оказалось сильнее любви.

Глава 24

Четвёртое утро после битвы вползало в ледяной тронный зал робкими, бледными лучами, которые почти терялись в сиянии льда, покрывавшего всё вокруг. Солнце, поднимавшееся над горизонтом, было бессильно против этой вечной зимы, которую Рэйдо создал в своём горе. Лёд не таял. Он стоял стенами, колоннами, сталагмитами — молчаливый памятник любви и потери.

Рэйдо не двигался уже трое суток.

Он сидел на том же месте, где рухнул на колени после смерти Скарлетт. Его тело, обессиленное до предела, держалось только на чистом упрямстве, на отказе признать реальность. Он не ел, не пил, не спал. Просто сидел, прижимая к груди ледяной саркофаг, в котором покоилось тело его любимой. Его руки, вмёрзшие в ледяную поверхность, давно потеряли чувствительность. Глаза, открытые и невидящие, смотрели сквозь прозрачную толщу на её лицо — такое прекрасное, такое спокойное, такое мёртвое.

Он разговаривал с ней. Всё это время, все трое суток, он говорил. Шёпотом, сорванным голосом, словами, которые никто не слышал. Рассказывал о своей жизни до неё, о том, как был одинок, как ненавидел себя, как боялся чувствовать. Рассказывал о том, какой она вошла в его жизнь — ураганом, пожаром, невозможностью. О том, как она изменила всё. О том, как он благодарен ей за каждый миг, даже за тот последний, самый страшный, когда она закрыла его собой.

— Ты всегда была сильнее, — шептал он, и его дыхание замерзало на ледяной поверхности саркофага. — Ты всегда была смелее. Ты не боялась любить. А я... я только учился. И не успел. Не успел сказать тебе главного.

Он замолкал, закрывал глаза, и ему казалось, что он слышит её голос. Смех. Дыхание. Но это был только ветер, завывающий в ледяных сводах.

— Я люблю тебя, — прошептал он в тысячный раз. — Я люблю тебя, Скарлетт. Пожалуйста... вернись.

Ответа не было.

Сознание ускользало. Рэйдо чувствовал, как проваливается в темноту, как силы окончательно покидают его. Может быть, это и есть смерть? Может быть, она уже идёт за ним, чтобы увести туда, где ждёт Скарлетт? Он почти обрадовался этой мысли. Почти позволил себе упасть.

И в этот миг он увидел свет.

Слабый, едва заметный, алый. Он исходил из глубины саркофага, из того места, где под толщей льда покоилась грудь Скарлетт. Рэйдо замер, боясь дышать, боясь поверить своим глазам. Может быть, это галлюцинация? Может быть, умирающий мозг рисует ему последние, жестокие иллюзии?

Но свет не исчезал. Он становился ярче.

Рэйдо приник ко льду, вглядываясь в прозрачную толщу, и то, что он увидел, заставило его сердце — уже почти остановившееся — забиться с новой, безумной силой.

Из-под кожи Скарлетт, из самой глубины её груди, пробивались тонкие, алые ростки.

Живые. Настоящие. Ростки роз.

Они были крошечными, нежными, почти прозрачными на концах, но они росли. Медленно, но неуклонно они пробивали себе путь сквозь плоть, сквозь ткань платья, сквозь лёд, сковывающий тело. Алый свет, тёплый и живой, пульсировал в такт с каждым новым ростком, с каждым миллиметром, который они преодолевали.

— Скарлетт... — выдохнул Рэйдо, и впервые за трое суток в его голосе появилась надежда. — Скарлетт, ты слышишь меня? Ты жива? Ты...

Он не мог говорить. Ком в горле душил его, слёзы — настоящие, горячие слёзы — хлынули из глаз, замерзая на ледяной поверхности саркофага. Но он не замечал холода. Он смотрел на ростки, пробивающиеся из груди его любимой, и понимал: её магия жизни не умерла. Она спала. Ждала. И теперь, когда прошло достаточно времени, когда тьма отступила, когда свет снова пришёл в мир, она просыпалась.

— Давай, — прошептал он, прижимаясь губами к тому месту, где подо льдом пробивался самый большой росток. — Давай, родная. Ты сможешь. Я знаю, ты сможешь. Ты самая сильная, самая упрямая, самая... живая из всех, кого я знал. Вернись. Вернись ко мне.

Ростки росли. Они пробивали лёд, и трещины расходились от них во все стороны, тонкие, как паутинки, но неумолимые. Алый свет заливал саркофаг изнутри, согревая, оживляя, творя чудо.

Рэйдо смотрел на это и не верил своим глазам. Там, где наука, логика и здравый смысл говорили «смерть», её магия говорила «жизнь». Там, где холод должен был победить, тепло возрождалось. Там, где он уже похоронил всё, надежда воскресала.

— Скарлетт, — шептал он снова и снова, и каждое её имя было молитвой. — Скарлетт, Скарлетт, Скарлетт...

Лёд трещал. Розы росли. И где-то в глубине саркофага, в самом сердце алого света, едва слышно, но неумолимо, начинало биться сердце. То самое сердце, которое он считал остановившимся навсегда.

Ледяные двери тронного зала распахнулись, впуская внутрь группу стражников в промёрзших плащах и несколько фигур в тёмных одеждах. Между ними, поддерживаемая с двух сторон, шла Тиара.

Три дня, проведённые в темнице, изменили её до неузнаваемости. Белое одеяние, некогда сиявшее ослепительной чистотой, превратилось в грязные, пропитанные кровью лохмотья. Волосы, спутанные и тусклые, падали на лицо, скрывая половину его. Глаза — те самые глаза, что горели фанатичным огнём во время битвы, — теперь были пустыми, безжизненными, как у куклы, из которой вынули душу. Она не сопротивлялась, не пыталась бежать, не произносила гордых речей. Она просто шла, куда вели, спотыкаясь на каждом шагу, и даже не замечала холода, пробиравшего до костей.

Стражники остановились у входа, не решаясь ступить дальше. Ледяной зал, созданный горем Рэйдо, внушал ужас даже самым храбрым. Только Тиару подтолкнули вперёд, и она, пошатнувшись, сделала несколько шагов по хрустящему ледяному полу.

И замерла.

Она увидела его. Рэйдо сидел на коленях в центре зала, прижавшись лбом к огромному ледяному саркофагу. Его одежда превратилась в ледяную корку, волосы поседели от инея, кожа приобрела синеватый оттенок — он сам становился частью этого ледяного царства, медленно замерзая заживо. Но даже в этом состоянии, даже