Свет в тёмной башне (омнибус) - Марина Ефиминюк

— Тебе первого раза мало? — тихо и быстро проговорил магистр. — Ты уже одного парня свел в могилу. Скажи-ка, маэтр Ноэль Коэн, с ним было так же? Вы начали драться, а потом ты потерял контроль и просто его грохнул, да?

В голове помутилось. Выпад был резким и стремительным. С безобразным грохотом Чи влетел лопатками в пошатнувшиеся шкафчики. Хлипкая дверь от удара его мощной спины сломалась и повисла на одной петле.

Скрипя зубами, Ноэль держал противника за глотку. На пальцах трещало заклятье. Он видел в расширенных темных зрачках магистра свое отражение. У этого парня из отражения, взлохмаченного, забывшего о сдержанности и спокойствии, как у монстра, горели глаза.

— Что ты теперь сделаешь? — просипел Чи, не предпринимая попыток его оттолкнуть. — Давай, Коэн, испогань себе жизнь еще больше.

Ноэль резко убрал руку и отошел на шаг. Магистр закашлялся, начал растирать горло. Наверняка теперь останутся синяки.

— Я скажу, что ты снимаешься с поединка. — Чи направился к выходу, но в дверях обернулся: — И, Коэн, понятия не имею, что именно у тебя происходит, но ты не видишь? Это разрушает тебя. Не рискуй тем, что еще осталось. Остановись, пока тебе есть за что цепляться. И да, я без сомнений напишу маэтру переводчику об этом безобразном инциденте.

— Безусловно, ты должен отрабатывать полученные шейры, — отозвался он без издевки, но Чи, похоже, не понял. Он вышел, шарахнув от ярости дверью.

Ноэль рухнул на скамью, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Возбуждение и ярость утихали, осталась голая правда. Любовь к шай-эрской аристократке не просто его ранила, а разрушала. Он не заметил, как снова превращал в выжженную пустошь все то, что так тщательно выстраивал в последние годы.

Через некоторое время, когда, наплевав на аккуратность, он небрежно бросал в заплечную сумку вещи с полки, появился Эйнар. Закрытая дверь отсекла коридорный гвалт. Лучший друг приблизился почти бесшумно, сложил руки на груди. В молчании не было осуждения.

— Чи объявил, что ты снимаешься с турнира. Петлю предпочли не заметить. — Он зло усмехнулся. — Придурок Чейс радуется, как щенок. Ты в порядке?

Им обоим было очевидно, что Ноэль в полном хаосе. В аду, куда сам себя загнал и не видел проклятого выхода.

— В этой дыре где-нибудь набивают тату? — невпопад спросил он у друга.

Татуировщиком оказалась студентка художественного факультета. Она жила на другом конце города, под крышей трехэтажного дома, в огромной комнате, заменяющей спальню, кухню и студию.

Теплые жилы не справлялись с морозами, в мастерской царил холод, пахло масляными красками. К деревянным стенам были прислонены десятки повернутых изнанкой картин. На мольберте возле окна стояла незаконченная работа, прикрытая маскирующим заклятьем. Рисунок казался разноцветной мазней. Впрочем, может, и без магии он несильно отличался от обычной мазни.

— Что хочешь набить, красавчик? — завязывая на затылке длинные русые волосы, спросила мастерица, пока Ноэль, терпя ломоту в теле, стягивал с себя пальто.

— Дашь бумагу и карандаш?

Он прошел. Деревянный пол под ногами скрипел и ходил ходуном, отдаваясь мелкой дрожью в хлипких стенах. Да и в общем студия, переделанная из чердака, больше всего напоминала скворечник, который легко унесет вместе с крышей любым дуновением ветра.

— Ты с полуострова? — спросил девушка, протягивая блокнот и грифельный карандаш. — Красивый акцент. И голос красивый.

— Благодарю, — усмехнулся он и быстрым росчерком на странице из плотной сероватой бумаги начертал символ первородного языка. — Это.

Девушка бросила взгляд на рисунок и, никак не прокомментировав просьбу, кивнула в сторону вытертой до проплешин козетки:

— Занимай первый ряд. Куда рисовать?

— На ребра.

Пока она деловито и аккуратно раскатывала кожаный чехол с острыми металлическими палочками для набивки татуировок, Ноэль, морщась от боли, стянул через голову свитер. Торс был покрыт свежими кровоподтеками и синяками, оставшимися после безобразной драки с Чейсом.

— Господи, красавчик, ты дышать-то можешь? — покосилась девушка и задержала взгляд на столбце символов на первородном языке на ребрах.

— Через раз, — мрачно пошутил он, опуская истерзанное тело на жесткую потрепанную козетку, и указал на левый бок: — Сюда. Внизу.

Некоторое время татуировщица рассматривала символы, взяла в руку металлический стержень и призвала магию. Из воздуха проявился черный дымок и всосался в острие, немедленно вспыхнувшее красным огоньком.

— Ты выиграл эту битву? — спросила она, прежде чем вонзить магию в его тело, и стало ясно, что речь идет не о драке — о причине, почему сегодня он, едва дыша, наносил себе новую татуировку.

— Я в нее не вступил.

— Хуже, чем проиграть битву, не вступить в нее, — на идеальном диалекте процитировала девушка строчку из «Воинов света».

— Намного, — тихо согласился Ноэль и прикрыл глаза.

Металлическое стило кололо пронзительно, до мурашек. Зато потом неизменно приходили облегчение, успокоение, долгожданное оцепенение…

Фамилия «Коэн» переводилась с первородного как «башня тьмы», и с тринадцати лет с самозабвенной злостью осиротевшего подростка Коэн-младший разрушал эту башню. Ведь его жизнь, семью, ориентиры, будущее — все сожрало голодное пламя горящей шхуны. Остались только тьма и ярость. Он изгонял их, как умел: разрушая себя.

Наверное, в итоге Ноэль свихнулся бы от переполнявших его отвратительных эмоций, но увидел в учебнике по первородному языку символ «гнев». Линии, переплетенные и колючие, олицетворяли все то, что терзало и разъедало его изнутри. Этот символ, «гнев», лег на ребра, как родимое пятно, и запечатал злость.

Боль притупилась, ярость погасла, но Ноэль глубоко увяз, а рядом не было человека, способного вытащить его на твердую землю. Вместе с Эйнаром они утопали в трясине и словно пытались достать до дна.

Семнадцатый день рождения Коэн встретил в карете городских стражей, везущей его домой из паршивого притона, где было не место подросткам. Днем с дедом случился удар. Сердце не выдержало. К счастью, знахарь жил по соседству, и автора перевода трактата «Воины света» вытащили с того самого света, куда уходили все воины. Вечером в парадные двери вошел его величество…

Шла страшная гроза с раскатами грома. В доме все время трещали светильники, и холод стоял, как в склепе. Король заявился в черном непромокаемом плаще, с большим пафосом снял капюшон, явив светлый лик, и через полчаса нотаций безжалостной рукой выписал сыну погибшего друга пилюлю от дурного поведения. Ноэля на год лишили магии. Слова, сказанные королем в тот вечер, еще долго звучали в голове: «Оглядись вокруг, Коэн-младший. Твой отец спас ничтожество?»

Отрезанный от стихии, он с трудом справлялся с невыносимым безмолвием, царящим внутри. На теле напоминанием о страшном дне, когда его лишили дара, появился новый символ «тишина».

Ноэль думал,