Унтерменш - Саша Сарагоса

— Не надо, Харди... Если правда любишь, не приходи больше... Не мучай ни меня, ни себя. Пожалуйста.

— Хорошо. Как скажешь, — ответил я. Напоследок еще раз посмотрел на Алесю: — Ты тоже не мучайся. Прими аспирин. Пожалуйста.

Я ушел. Немного подождал в коридоре — решил, что Алеся проводит меня, но она не вышла. Зато я заметил ее сумочку на тумбочке у зеркала. Из нее торчал краешек паспорта.

Сомневался недолго. Обернулся, убедился, что за мной никто не наблюдает, достал из сумочки паспорт и положил его в карман.

Я не мог отпустить Алесю в Швейцарию, тем более с этим австрийским ублюдком. Не мог...

4

К семи часам зал церкви Святого Михаила опустел. Точнее, почти опустел.

Я снял шляпу, подошел к алтарю, перекрестился и, медленно возвращаясь вдоль ряда темных скамей, остановился у предпоследней. Молодой человек, сидевший там, нервничал, ерзал, как на ржавом гвозде, озирался по сторонам. В результате он уронил молитвенник на пол, и звук падения гулким эхом разнесся под высокими позолоченными сводами.

Я поднял молитвенник и сел рядом.

— Вы опять пришли раньше. Я же предупреждал, — тихо сказал я Францу Лангу, тому самому студенту, которого пару месяцев назад вытащил из ловушки, расставленной его тетушкой.

Ланг огляделся, достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку и незаметно протянул ее мне:

— Вот, я сделал, как вы просили.

— Так быстро? Как все прошло? Втереться в доверие к фрау Хаускнехт оказалась не так сложно?

Ланг неопределенно поморщился, снова посмотрел на вход в церковь, потом на фигуры ангелов.

— Не дергайтесь. Ваше волнение вас выдает... — сказал я, листая блокнот. На первый взгляд, все было в порядке. Однако предстояло проверить, насколько ценной и правдивой была эта информация. — А что ее муж? Вы с ним встречались?

— Нет. Он постоянно в разъездах... Я переписал адреса с тех писем, которые были до востребования... Фрау Хаускнехт говорит, он очень осторожен в последнее время. У него даже обострилась язва на нервной почве. Он собирается на лечебный курорт.

Ланг покачал головой. Я еще раз присмотрелся к нему. Время от времени он как-то нервно и часто моргал, сильно смыкая веки.

— Вы не похожи на счастливого любовника, закрутившего роман с женой толстосума, — заметил я. — Надеюсь, вы были аккуратны и не наследили?

— Я буду счастлив, когда забуду это все, как страшный сон... Теперь я могу поехать в Лейпциг? Мы в расчете?

Студент с надеждой посмотрел на меня.

— Разумеется. Но не сейчас. Раз уж вы так сблизились с фрау Хаускнехт, у меня будет для вас еще одно небольшое задание.

— Как?.. Вы сказали, что это было последнее задание! — воскликнул Ланг и встал. Его визг эхом разнесся по церкви. Из-за колонны показался священник, вероятно, выглянувший на голос.

— Прикройте глотку, Ланг. Не забывайте, где вы. Сядьте, — осек его я. Студент послушно сел.

— Господин офицер, поймите, я не могу... — он снова понизил голос. — У меня есть невеста, она ждет меня… А эта женщина, кажется, поверила мне. Дарит дорогие подарки… Я чувствую себя последним негодяем!.. — студент подбирал слова, и начал моргать чаще. Все-таки это было что-то нервное.

— Если сорокалетняя старуха решила, что может увлечь молодого любовника, в этом нет вашей вины. Кто знает, быть может, это ее последнее романтическое приключение. Не лишайте ее этого. В конце концов вы обязаны мне свободой и возможно жизнью. Взамен я не требую рисковать ни тем, ни другим. Просто еще пару вечеров проведите в компании фрау Хаускнехт.

— Нет, — упирался студент и притопнул грязным ботинком. — Решительно нет. Вы помогли мне. Я тоже для вас сделал немало! Теперь я хочу уехать в Лейпциг к своей невесте. Я люблю Лили! Я хочу жить спокойно. Я не хочу больше никого обманывать! Не хочу рисковать! Мне противно это, мерзко... Мерзко ложиться в постель с... Боже!.. Нет. Не хочу и не могу! И потом, я боюсь ее мужа. Говорят, он сущий Отелло! Он же свернет мне шею, если узнает!..

Студент беспокойно зашатался. Он дрожал и испуганно озирался по сторонам, казалось, что сами стены церкви и даже цветные лучи витражей пугают его. Я думал, этот кичливый умник смелее.

Мимо нас прошла молодая пара и прошла к алтарю. Надо было сворачивать разговор. Тем более мне предстояло еще ночное дежурство.

— Как знаете, — ответил я и достал небольшой снимок, приготовленный специально для этого случая.

— Что это?

— Не важно. Главное, чтобы это так и осталось у меня, а не попало в руки к вашей невесте или ее отцу. Поверьте, я не хотел бы их огорчать, что вы — жиголо и развлекаете мюнхенских состоятельных фрау за дорогие подарки.

Ланг округлил глаза, нижняя челюсть отпала. Он попытался выхватить у меня снимок, но только царапнул воздух.

— Но это ложь, вы же знаете! Вы блефуете!.. Она не поверит вам, я все объясню ей...

— Возможно. Если будет кому объяснять. Герр Хаускнехт действительно импульсивный человек. И очень злопамятный.

Ланг крепко зажмурился, застонал и с сожалением обхватил голову руками. Когда он выпрямился, прошептал:

— Вы — дьявол…

— Ну… — я снова посмотрел на довольно пикантную картинку, — вы тоже не ангел. Надеюсь, мы поняли друг друга. А теперь запоминайте, что вы должны сделать...

* * *

Я приехал на службу без четверти восемь. Бросил записную книжку Ланга в ящик, решил, что займусь им позже. Чувствовал себя паршиво. Болели глаза, в ушах стоял непрерывный звон, словно в каждом ухе звенели провода... Я сел и положил руки на стол, на них — голову. Закрыл глаза в надежде хоть ненадолго заснуть...

Есть такая "веселая" пытка, одна из самых мучительных, когда человеку не дают спать. После ранения я ощутил на себе все ее "прелести". Но если еще весной мне удавалось уснуть при впрыскивании ничтожной дозы морфина (ну и немного коньяка от нервов), то в последнюю неделю я перестал спать совсем.

Я чувствовал усталость, зевал, казалось, дотронусь до подушки и провалюсь, забудусь, но малейшим шум — крик на улице, хлопанье окна или чихание Асти, — и я вздрагивал, как будто кто-то толкал меня в бок. Остаток ночи я ерзал в постели, ходил по комнате или чистил свой пистолет, спотыкаясь о мысль, что хочу застрелиться и хотя бы в морге отоспаться.

Излишне говорить, что утром я чувствовал себя так, словно меня раздавил танк. Ни на что не было сил. Еда не лезла в