Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой - Ирина Чеботарь

Кому теперь больше нужна ванна?

Увы, светильникопад не остановил моих взбесившихся коллег. Как в замедленном фильме они продолжали наступать. Я подумывала обвалить потолок, но это может убить, или ранить кого-нибудь. А к такому исходу я ни в коем случае не стремилась. Я его отрицала самым решительным образом.

Полностью сосредоточенная на приближающихся девочках и их предводительнице, я не заметила Марью Дмитриевну, крадущуюся позади меня, споткнулась о её подставленную ногу. Уборщица вдавила меня в пол и, грубо разжав мою недавно зажившую челюсть, влила в рот некую горько-кислую жидкость. Глаза мои слиплись мгновенно, я словно перестала существовать.

***

- Ой. – Я очнулась от боли.

Марья Дмитриевна безжалостно терзала расчёской мои волосы. Тело моё, словно свинцом налитое, раскинулось на диванчике в вестибюле. Всё болело, в голове отстукивали ритуальный гимн с десяток там-тамов.

Мутным взором я уловила Пенелопу Витальевну, спешащую ко мне с бутылочкой в руках.

- Не надо, - с трудом выговорила я, - я не буду…

Пенелопа Витальевна остановилась.

- Ты чего творишь, девка? – Марья Дмитриевна отложила расчёску. – Убить хотела подружниц своих?

- Хотела бы убить, их бы уже по гробам фасовали и домой отправляли.

Повернув голову к окну, с болью в сердце, я обнаружила Ванечку, такого скукожившегося, маленького, всхлипывающего.

Как они ему объяснили?

– Я защищалась.

- Ага, полбиблиотеки разнесла. Теперь вот все экстренный ремонт вынуждены делать по твоей милости. – Марья Дмитриевна упёрла руки в бока. - А ведь они тебе услугу оказать хотели. Бесплатный сервис…

- Меня спросили? – Мне кажется, или старая уборщица и правда считает уместным шутить?

Я с трудом села, глаза мои неотрывно держались за сына. Мысль о том, что ритуал будет проходить по только что отрепетированному сценарию, разрывала моё нутро на части. Именно так описывал всё Мали: меня скрутят, как дикого зверя, одурманят, и я отдам им на поругание своё чадо ненаглядное.

- Как же! Спросить тебя. – Марья Дмитриевна пыхтела, как паровоз. – А теперь к тебе и вовсе будут бояться подходить. Вот скажи на милость, что нам с тобой делать?

- Домой отпустите.

- После того, что ты тут натворила? Ты же хуже ядерной бомбы. Когда это с тобой случилось? – Голос Марьи Дмитриевны стал поласковей.

Мои подозрения усилились.

- Что?

- Что, что – телекинез.

- Не знаю.

- Ваня нам рассказал и про часы и про выключатель.

- Это допрос?

- Считай, что так.

- Как бы я вам не ответила, вы не пустите меня домой. Так какой смысл отвечать? – Перед моим мысленным взором предстал уютный городок, со всех сторон окружённый лесами и озёрами.

Придётся ли когда-нибудь пробежаться любимыми тропками, да помесить глинистое дно Нового озера? Обниму ли ещё родителей? Огрызнусь ли на замечание Патриции Витальевны, так легко продавшей нас с Ванечкой безжалостным жрицам (и от чего я скучаю по ней)?

Вряд ли.

Я рывком встала. Пенелопа Витальевна дёрнулась. Марья Дмитриевна остановила её упреждающим жестом. Я подошла к зеркалу.

Таёжный воздух сделал своё дело. На меня смотрела красавица — в фигуре ничего лишнего, в чертах только гармония. От меня веяло какой-то земной естественностью, чем-то истотным. Красота, та, которой я служила, которую я воспевала и так прекрасно воплощённая сейчас в моём теле, меня не радовала. К погибели она.

- Когда? – Я обернулась к людям, ждавшим невесть чего и готовым наброситься на меня со своим усыпляющим зельем.

- Что когда? – Марья Дмитриевна удивлённо посмотрела на Пенелопу Витальевну.

- Когда вы планируете покончить с нами?

Я не сдалась. Просто поняла, что пора расставлять точки на «и». Слишком много разных домыслов крутилось в моей голове. Пришло время отделить зерно от плевел.

- Пенелопа, ты чего в своё зелье-то намешала? Совсем рехнулась девка.

Оторопевшая от фамильярности, допущенной уборщицей, я всё же продолжила допытываться:

- Я всё знаю.

- Вот как? Рада за тебя, – хмыкнула Марья Дмитриевна, отрывая взор от директрисы, - наконец-то, а то ведёшь себя, как овца, заблудившаяся в двух берёзах.

- Овцы предназначены для закланья. Так когда же?

- Если всё знаешь, зачем спрашиваешь? – Это были первые после моего пробуждения слова Пенелопы Витальевны.

- Всё, кроме даты. – Уточнила я, холодея и телом и душою.

Неужели нет возможности спастись, выскользнуть из ледяных объятий смерти?

- Даты чего?

- Жертвоприношения. Вот чего!

Ванечка больше не всхлипывал. Его огромные глазищи затравленно взирали на нас.

Марья Дмитриевна вырвала бутылку из рук Пенелопы Витальевны и с видом дегустатора, ждущего подвоха, внюхалась в её содержимое.

- Кто тебе наплёл эту ерунду? – Пенелопа Витальевна переводила обеспокоенный взгляд с меня на Ванечку. – Надеюсь, ты сына не втравила в свои «мудрые» измышления?

- Я видела капище и пепел на требище.

- Ага. – Ни с того, ни с сего обрадовалась Марья Дмитриевна. – Ты решила записаться в жертвы к Велесу. Увы. Он кровавых жертв не принимает. Его скромное пристрастье колосья. А ещё будет рад, если ты споёшь ему что-нибудь весёленькое или станцуешь. Можно и то, и другое сразу. Знаешь ли, Боги древности, в отличие от современных, не были кровожадными. Селиван знаток в этой области. Он и повадился служить Велесу. Хочешь поприсутствовать?

- Когда? Сегодня? – Я не верила ни единому слову.

- Сегодня вряд ли. Этой ночью ты дежуришь. – Фраза Пенелопы Витальевны словно бы опустила меня с небес на землю. – И я ничего не могу с этим поделать. Библиотека доверяет тебе. Мне бы изолировать тебя, обыскать, допросить с использованием наркотических грибов. То, что ты сегодня натворила, развязывает мне руки. Я вправе усыпить тебя до прибытия комиссии по вопросам применения тайных знаний. Я даже могу пытать тебя. Теперь и твой сын будет под подозрением.

- Если его тронете…

- Поверь мне, Люба. – Марья Дмитриевна сложила руки на груди. – Мы найдём способ утихомирить тебя. Так что, иди работать. И благодари Бога за то, что у тебя такие добрые коллеги. Все девушки проголосовали в твою пользу. Решили дать тебе второй шанс. Мы с Пенелопой Витальевной голосовали против, но в данном случае, принимается во внимание выбор большинства. Так, что радуйся и помни, если снова примешься за свои фокусы, я клянусь Великим Издателем, мы позабудем о милосердии. И знаешь что, цыгане очень