Наши запреты - Лина Мур

научил меня, что дёргаться себе дороже. Любое резкое движение привлекает внимание. Любая вспышка или истерика может выдать тебя. Поэтому за годы рабства и насилия я научилась подавлять в себе эмоции в такие моменты. И теперь я выбираю второй вариант. Позволить происходить всему так, как оно происходило раньше. Ничего не менять, и тогда точно появится сучок. Он всегда появляется, главное, его заметить.

— Врачи сказали, что она ещё несколько часов не очнётся. Может быть, тебе поехать домой и немного отдохнуть? — спрашивая, мягко глажу по волосам Доминика, лежащего у меня на коленях.

— Нет, я останусь здесь, — отрезает он. Я слышу этот ответ на протяжении тридцати часов, которые Доминик провёл без сна и еды. Он просто отказывается отвлекаться, даже чтобы сходить в туалет. Хотя ванная комната расположена прямо в палате. Но он терпит и изводит себя. Меня бесит то, что он такой упрямый. Доминик изводит себя и издевается над собой, всё же наказывая себя за то, что не углядел за Раэлией. Но я считаю иначе. Доминик не слышит разумных доводов о том, что это не его вина. Раэлия выбрала этот путь сама. Она решила всё для себя сама. Подготовилась и осознанно пошла на этот поступок, чтобы тоже наказать себя за увиденное. Конечно, Доминик знает об этом, но сейчас он в стадии отрицания, и ему плевать, кто и что говорит. Он закрылся в своём маленьком мирке, в котором снова ощущает себя маленьким мальчишкой и корит себя за смерть матери. Доминик всегда туда возвращается, и это плохо. Это его болезненная точка, которой можно манипулировать и быстро разрушить его. И я опасаюсь за то, что кто-то ещё может догадаться, раз догадалась я. Кто-то воспользуется этим, и тогда всё, что строил Доминик, разрушится.

— Она ещё не проснулась, — шепчу я, пока, наконец-то, Доминик отлучился в туалет. Это уже просто смешно. Я едва не силой заставила его пойти отлить, чёрт возьми. Он весь уже скрючился от боли в своём мочевом пузыре, пока я специально не начала переливать воду из стаканчика в стаканчик, чтобы спровоцировать ещё большие мучения. И вот он сходил в туалет. Я рада. Правда, рада оттого, что даже таким способом мне удалось заставить его это сделать. Для кого-то это мерзко, но для меня это победа. Господи, да если у него будет диарея, меня это не напугает. Наверное, это и доказывает, что у меня к нему есть чувства, и я перешла ту самую грань. Я не горжусь собой, но это факт.

— Я принесу тебе поесть, и ты поешь, понял? Ты сдохнешь здесь, — произношу и указываю на него пальцем.

— Я не хочу.

— А мне насрать, Доминик. Ты поешь сам, или я затолкаю в тебя эту грёбаную еду. И ты знаешь, что я могу это сделать, и сделаю. Спроси Роко, я не бросаю слов на ветер. И ты уже должен был понять это, — чертыхаюсь и выхожу из палаты.

Раэлию перевезли в общую палату, расположенную на этаже психиатрического отделения, но, конечно, палату заменили. А также я узнала, что вся эта больница принадлежит Доминику, и здесь лечатся все его люди, страховку которых оплачивает он сам. Отделение психиатрии необходимо для его людей, когда они чувствуют, что вот-вот сорвутся. У них тяжёлая работа. И каждого из людей Доминика обязуют посещать психолога хотя бы раз в неделю. Каждого. Кто пропускает, тот получает предупреждение. Пропустил второй раз — убит. Таковы правила, и, мне кажется, что это довольно разумный подход. Таким образом, Доминик контролирует своих людей от безумия и несанкционированных нападений.

Покупаю хороший комплексный обед для Доминика в больничном кафе и возвращаюсь в палату. Доминик бросает на меня злой взгляд, когда я пододвигаю стол для него и раскладываю еду.

— Ешь, — приказываю я и вскидываю руку, когда он собирается снова протестовать. — Только рискни сопротивляться еде, засранец. Только рискни, тебе крышка. Клянусь, что стану твоим адом, и ты взвоешь. Ешь.

— Злобная мегера, — бубнит он, но берёт ложку и зачерпывает суп.

Закатив глаза, сажусь в кресло рядом с кроватью Раэлии и внимательно рассматриваю её. Я это уже делала, чтобы как-то скоротать время, которое тянется слишком медленно. Даже чересчур медленно. И каждый раз, когда я на неё смотрю, то открываю для себя что-то новое. Сейчас, к примеру, я замечаю, что её ногти коротко подстрижены, лак чёрного цвета с блёстками облупился и выглядит убого. Линия среза очень кривая и плотная, а это значит, что Раэлия носила длинные ногти перед тем, как всё это случилось. Хотя это не её обычная форма, она предпочитала короткие ногти, так как ногтевое ложе не выглядит таким, как при любви к длинным ногтям. А также Раэлия потеряла пару-тройку килограммов за всё это время. И она любила тренировки с весом длительное время, вероятно, пять-шесть лет или даже больше. Потому что её мышцы остались на месте. И, конечно, она вся просто демонстрирует противостояние против правил, глубокую душевную травму и одиночество. Это чувствуется. Этим пахнет, я бы даже сказала. Раэлия словно чужая даже сейчас, хотя рядом её отец.

Скрыв улыбку, выбрасываю пустые бумажные упаковки из-под еды. Доминик всё съел и постоянно подавляет долгие зевки. Он придвигается ближе к Раэлии и берёт её за руку. Его глаза закрываются, и он вздрагивает, снова распахивает их, хмурится и заставляет себя не спать. Борьба с сонливостью оказывается недолгой, потому что уже через десять минут, если не меньше, Доминик спит, положив голову на свой кулак. Я встаю и аккуратно передвигаю его так, чтобы потом его мышцы не болели. Целую его в лоб и накрываю одеялом. В отличие от него я спала, поэтому чувствую себя нормально.

Хриплый стон привлекает моё внимание, и я резко перевожу взгляд на Раэлию. Её глаза немного приоткрыты, она шевелит пальцами одной руки. Чёрт, так не вовремя. Просто нечестно. Когда Доминику удалось уснуть, его дочь решила проснуться. Но я подхожу к тумбочке, наливаю воду в бокал и вставляю трубочку. Подношу бокал к губам Раэлии, и она делает несколько глотков. Как бы я ни хотела не будить Доминика, но мне приходится нажать на кнопку над изголовьем кровати и разбудить его писком, сообщающим, что я вызвала персонал.

— Раэлия, — сипит Доминик, подскакивая на ноги. Его ведёт в сторону, но он оказывается рядом с её постелью.

— Ненавижу тебя… ненавижу, — хрипит Раэлия. Доминик касается её руки, но она сразу же её убирает.

Я сжимаю кулак, ощутив боль Доминика. Это нечестно!

— Всё будет хорошо. Ты в порядке…

— Ненавижу, — голос Раэлии становится сильнее. — Я не хотела этого. Ты должен был дать мне умереть.

— Нет, я…

Бросаю взгляд на бледное лицо Доминика. Чёрт возьми, заткнись, Раэлия, просто заткнись!

— Ты сам хотел убить меня, а теперь спасаешь? Пошёл ты… я буду каждую минуту пытаться сдохнуть, как ты и мечтал. Отвали от меня… уходи отсюда. Я не хочу… тебя видеть. Никогда. Я желаю тебе сдохнуть от…

Её мерзкие и такие острые, колючие слова прерывает персонал, вошедший в палату.

— Убирайся, пошёл вон… я для тебя умерла, — произносит Раэлия, а в тёмных глазах сквозит безумная ненависть к отцу, и мне больно за него.

Доминик дёргается, как от удара. У него перехватывает дыхание, и он отшатывается. Я с ужасом наблюдаю за тем, как он выбегает из палаты, укусив кулак, только бы не показать, как ему больно.

Сейчас я готова придушить Раэлию. Просто придушить её за такое отношение к отцу.

Я остаюсь незамеченной, поэтому тихо отхожу назад. Раэлию проверяют, подключают к новой капельнице, а она рычит на всех, материт каждого, ведёт себя просто мерзко. Мне становится так противно. Не знаю, что за дерьмо творится в её