Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

направлен прожектор, а сам я привязан к стулу в пустой комнате и смотрю на стену с зашторенными окнами, за которыми на самом деле находится двустороннее зеркало, а за ним – ряд агентов ЦРУ. Хорошо, что на мне нет галстука, а то я бы невольно ослабил узел, что, я уверен, Грейс восприняла бы как дурной знак.

И она, конечно же, была бы права.

Я аккуратно ставлю бокал с водой на стол и встречаюсь с ней взглядом. Это проверка, и я ее не провалю. Сколько бы препятствий мне ни пришлось преодолеть, Грейс будет моей.

— Мы близки. Моя мама, Марго, до сих пор живет в доме, где я вырос…

— Погоди. Твою маму зовут Марго Скотт? Как автора детских книг?

— Да, это она. Что, теперь я тебе нравлюсь больше? — поддразниваю я.

Грейс улыбается.

— Вообще-то да. Твоя мать придает тебе особый лоск.

— Спасибо. Так ты переезжаешь ко мне?

В ответ она тяжело вздыхает и закатывает глаза.

— Я восприму это как «может быть». Можно я продолжу?

Грейс царственно взмахивает рукой.

— Благодарю вас, ваше высочество. Как я уже говорил. Маму зовут Марго. Младшего брата Брэнсон. Старшую сестру Бронуин. Брэнсон до сих пор живет с родителями, хотя ему уже двадцать пять, потому что он любимец семьи, его совершенно не воспитывают и у него нет причин съезжать. Бронуин живет в Коннектикуте с мужем и четырьмя детьми. — Увидев выражение лица Грейс, я спрашиваю: — Что?

— Твои родители назвали своих детей Броуди, Брэнсон и Бронуин?

— Я знаю. Это ужасно. В детстве над нами бы безжалостно издевались, но мы учились в школе, где у всех остальных были такие же ужасные имена. Моего лучшего друга в детстве звали Фентон Фарнсворт Третий.

Грейс смеется.

— Неправда!

— Клянусь Богом.

— Поверить не могу, что в Топике, штат Канзас, есть школы! Разве в глуши такое бывает?

— Извини, но Топика – столица штата, Лиса, и очень престижный город. У нас даже была водопроводная вода и туалеты в доме.

Грейс ухмыляется.

— А я-то представляла, как ты катаешься на быках и ешь жареные во фритюре «Твинки» на окружной ярмарке21.

— Сноб.

— Деревенщина.

— Как я уже говорил, — продолжаю я, стараясь не рассмеяться, — я учился в школе. Потом меня приняли на музыкальную программу Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе на первый курс, и в восемнадцать лет я переехал в ЛосАнджелес.

— С Магдой, — подсказывает Грейс, когда я делаю паузу, чтобы отпить воды.

— Да. Мама боялась, что я стану каким-нибудь жигало или наркоманом, потому что насмотрелась дневных телешоу о сбежавших из дома в Голливуде, и отправила со мной шпионку.

— А что твой отец? Чем он занимается?

Я очень стараюсь сохранять нейтральное выражение лица.

— Он был сенатором.

Грейс смотрит на меня, ожидая ответа, который повисает в воздухе между нами.

Был.

Через мгновение я тихо говорю: — Он умер несколько лет назад от цирроза печени. Мы не были… — Я опускаю взгляд и замечаю, что моя левая рука дрожит. Я прижимаю ее к коленям и сжимаю в кулак. — Мы не ладили. На самом деле мы не разговаривали много лет до его смерти.

— Мне жаль это слышать, — бормочет Грейс.

— Не стоит. Он был плохим человеком.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить, – откровенное признание, полное эмоций, мой голос режет слух, как скрежет ногтей по школьной доске. Чтобы не сказать чего-нибудь лишнего, я сжимаю зубы.

— Броуди, — произносит Грейс после напряженной паузы.

Я медленно вздыхаю и смотрю на нее. Она смотрит на меня со спокойствием Будды и говорит: — Давай оставим это на потом. Или вообще не будем об этом говорить, если хочешь. Я твердо убеждена, что прошлое – это просто прошлое. И мертвых нужно оставлять в земле, где мы их похоронили. Нам не нужно делиться подробностями наших печальных историй. Достаточно того, что мы пытаемся создавать что-то получше.

Не знаю почему, но это так трогает меня, что у меня перехватывает дыхание и сдавливает грудь.

— Спасибо.

Приходит официантка с нашими закусками, и я наконец-то могу перевести дух и ничего не говорить. Мои голосовые связки саднят, как будто я кричал.

Какое-то время мы едим молча, каждый погруженный в свои мысли, пока Грейс не спрашивает: — Что это за татуировка у тебя на груди, над ангельскими крыльями? Похоже на какой-то язык.

У меня замирает сердце.

— Это вроде как… часть того, что прошлое осталось в прошлом, — тихо отвечаю я.

Я бы ответил ей, если бы она настаивала, но Грейс просто переходит к следующему вопросу, не теряя времени.

— А что за кулон у тебя на шее? — Я проглатываю кусочек салата «Цезарь» и рассеянно провожу большим пальцем по маленькому серебряному медальону, висящему на кожаном шнурке у меня на шее.

— Это святой Иуда.

Если Грейс и считает святого Иуду покровителем отчаявшихся и находящихся в безвыходных ситуациях, то никак этого не показывает. Я испытываю облегчение по миллиону причин, и ни одна из них не радует. Я должен был догадаться, что так просто она меня не отпустит.

— Где ты был до того, как приехал в больницу в день рождения Эбигейл?

Боже мой. Мозг этой женщины острый, как самурайский меч.

Паника подступает к горлу, вызывая у меня тошноту. На лбу выступает пот. Я не отрываю взгляда от тарелки и пытаюсь ответить ровным голосом.

— В церкви.

— А, — говорит Грейс с легким смешком. — Ты был на серфинге! А я-то думала, что ты занимался чем-то сомнительным.

Тошнота усиливается. Если я спрошу ее, почему она так считала, это может привести к неприятным последствиям. Но если я не спрошу, это будет подозрительно. Так что у меня нет выбора.

— С чего ты это взяла?

Грейс пожимает плечами и говорит: — Ты так странно себя повел, когда Нико спросил, что тебя задержало. Как будто смутился или, может быть, почувствовал себя… виноватым.

Ее тон и выражение лица кажутся безразличными, но ее серые глаза пронзают насквозь.

Грейс знает. Она расставила ловушку, положила приманку, и я попался. Чувствуя тошноту и с ужасом представляя, к чему приведет этот разговор, я кладу вилку и нож на тарелку и откидываюсь на спинку стула.

— Я не занимался