Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

— Ты опять командуешь? — спросила Элина.

Голос у неё дрогнул, и она возненавидела себя за это.

Артарион попытался сфокусировать взгляд.

— Плохо получается?

— Ужасно.

— Значит... жив.

Мира подошла к нему с другой стороны.

— Ещё одна фраза, и я заставлю тебя спать. Насильно. С удовольствием.

Он медленно перевёл взгляд на Элину.

— Лиора?

— Жива.

— Страница?

— У нас.

— Валериан?

— Ушёл.

— Я...

— Нет, — сказала Элина.

Он моргнул.

— Что?

— Что бы вы сейчас ни собирались сказать, нет. Вы не встанете. Не пойдёте. Не будете держаться на одной кости и чувстве вины. Не будете превращаться. Не будете решать, что ваше сердце может подождать, пока все остальные проблемы закончатся.

Мира прошептала:

— Я сейчас заплачу от гордости.

Артарион смотрел на Элину.

— Я хотел сказать... спасибо.

Она замолчала.

Очень не вовремя.

Очень нечестно с его стороны.

— Это нечестный приём, — сказала она.

— Случайно.

— Вам нельзя случайно говорить хорошие вещи, когда я злюсь.

— Запомню.

Он закрыл глаза на мгновение, потом открыл снова.

— Каэл.

Элина кивнула.

— Вы написали его имя на камне.

— Я помню... не всё.

— Потом.

— Он не был моей виной?

Вопрос был едва слышен.

И такой голый, что вся её злость на миг осталась стоять у двери.

Элина подошла ближе, но не взяла его за руку. Его руки были в повязках. Её — в порезах. Да и этот ответ должен был стоять сам, без утешительного жеста.

— Нет. Его смерть использовали против вас. Но она не была вашей виной.

Артарион закрыл глаза.

По лицу ничего не потекло. Он не плакал. Возможно, давно разучился. Но дыхание сбилось так, будто под рёбрами наконец вытащили нож, который семь лет считался частью тела.

— Хорошо, — сказал он.

— Если вы снова потеряете сознание после слова “хорошо”, я позову Миру.

— Я уже здесь, — сказала Мира. — И полностью готова.

Он всё-таки не потерял сознание.

Только повернул голову к Элине.

— Ты не простила.

— Нет.

— Но вернулась.

— Да.

— Почему?

Она устало посмотрела на него.

— Потому что злиться на живого удобнее, чем на мёртвого. Я уже говорила.

— Не вся правда.

— Нет.

Мира и Яра вдруг очень заинтересовались полками с лекарствами.

Элина заметила, но не стала выгонять. Сил на достоинство почти не осталось.

— Потому что вы вернули мне право решать, даже когда сами не умели правильно с ним обращаться. Потому что вы лгали не так, как они. Это не оправдание. Просто разница. Потому что вы удержали воду для всех, а не только для меня. И потому что, когда я назвала вам ваше имя, вы вернулись сами.

Артарион долго молчал.

— Я постараюсь...

— Плохое слово.

Угол его губ дрогнул.

— Я буду учиться видеть человека раньше пользы.

Элина посмотрела на него.

— Вот это лучше.

Мира громко поставила склянку на стол.

— Великолепно. Все чему-то учатся, пока я одна работаю. Теперь конец душевным разговорам. Ему спать. Тебе перевязки. Яре есть. Всем молчать.

Но прежде чем Элина успела отойти, Артарион тихо сказал:

— Рассвет.

Она остановилась.

— Что?

— Валериан... не случайно говорил о рассвете. Проклятие рассвета. Открытое свидетельство нужно до первого полного света. Если солнце взойдёт, а клятва всё ещё действительна...

Он не договорил.

Мира тоже не стала возражать.

Элина поняла.

Если рассвет застанет проклятие у сердца, оно завершится.

Сейчас не меньше месяца.

Не несколько дней.

До рассвета.

Она медленно повернулась к окну.

За узким проёмом нижнего лазарета небо уже светлело.

Не сам рассвет ещё.

Предрассветная серость.

Самое честное время суток: когда ночь уже проиграла, но день ещё не успел ничего обещать.

Элина сжала перевязанные пальцы.

— Тогда свидетельство будет до рассвета.

Мира тихо сказала:

— Палата под контролем Валериана.

— Значит, не в Палате.

— Где?

Элина посмотрела на Яру.

Потом на Миру.

Потом на Артариона.

— В академии. На стене имён.

Мира резко вдохнула.

— Элина...

— Суд не дал им права быть свидетелями. Значит, они сами станут судом. Не имперским. Не родовым. Открытым. Перед теми, кого этот закон ломал. Лорен скажет своё свидетельство. Лиора — своё, если сможет. Страница будет прочтена вслух. И если правда о клятве держится на признании имён, то имён у нас больше, чем у Валериана печатей.

Артарион смотрел на неё.

Не как на ключ.

Не как на спасение.

Как на женщину, которая только что предложила поставить против империи стену вычеркнутых имён и назвать это судом.

— Это мятеж, — сказал он.

Элина кивнула.

— Нет. Это последнее свидетельское слово всех, кому его не дали.

За дверью лазарета послышались шаги.

Ренн вошёл, мокрый, усталый, с перевязанным плечом. Он, видимо, услышал последнюю фразу.

— Тогда нужно будить академию, — сказал он.

Финн просунул голову из-за его спины.

— Она и так не спит. Шай рассказывает всем, как победил Орден ложкой.

Мира закрыла лицо ладонью.

— Началось.

Элина впервые за ночь улыбнулась почти спокойно.

А за окном небо становилось светлее.

Рассвет шёл.

И теперь он был не только приговором Артариона.

Он был сроком, к которому правда должна была успеть получить голос.

Глава 22. Суд вычеркнутых

Академию будили не колоколом.

Колокол был слишком похож на тревогу, а тревог за эту ночь и так хватило на несколько жизней. Ренн велел зажечь огни на всех нижних ярусах и передать по комнатам одно слово:

— Свидетельство.

Этого оказалось достаточно.

Двери открывались одна за другой. На порогах появлялись дети, подростки, старики, бывшие слуги, бывшие наследники, бывшие преступники по чужим бумагам, бывшие мёртвые по родовым записям. Кто-то успел надеть сапоги, кто-то вышел босиком. Кто-то кутался в одеяло, кто-то держал нож, кто-то — кружку с недопитым отваром. На лицах у всех было одно и то же выражение: усталость, которую уже нельзя уложить обратно, потому что она наконец нашла причину не спать.

Стена имён сияла внизу.

Не огнём. Не магией.

Сотнями маленьких светильников, которые ученики ставили в ниши, на ступени, на выступы скалы. Имена, вырезанные в камне, выходили из тени одно за другим. Ная. Мира. Гарт. Илана. Томас. Яра. Финн. Люди, которые вышли из прежнего приговора. Люди, которые ещё выходили. Люди, которых больше нельзя было удобно назвать пустыми.

Элина стояла у нижней площадки, пока Мира перематывала ей руки.

— Не шевелись.

— Я не шевелюсь.

— Ты думаешь о том, чтобы шевельнуться. У тебя лицо предателя повязок.

Элина почти улыбнулась, но улыбка не удержалась. За ширмой, в нижнем лазарете, оставался Артарион. Мира велела ему спать, велела не вставать, велела не думать, велела не быть собой хотя бы четверть часа. Он не спорил. Это тревожило всех сильнее,