Ветер с Северного моря - Анна Морион

Бьорн-Магнэ пришел в спальню после полуночи. Хелен все еще не спала, но закрыла глаза, притворяясь спящей. Она ожидала, что ее муж ляжет рядом с ней, но, к ее изумлению, он осторожно взял с кровати свои подушки и одеяло, и устроился спать на полу.

Хелен лежала с закрытыми глазами и не знала, что делать: рассмеяться ли от поведения мужа, или же заплакать такому холодному приему? Рыдать от его отвращения к ней? Но в этот раз роскоши выбора у нее не было: слезы уже потекли по ее щекам, на подушку, и она изо всех сил старалась не выдать того, что плачет.

Она не рассчитывала на его понимание. Не рассчитывала на то, что ее приезд будет встречен им с восторгом и радостью. И все же – ей было больно. Так больно, что она пожалела о том, что приехала.

«Я здесь ради Мэри! И я не сбегу лишь потому, что в этом доме меня окружают лишь лед и неприязнь! Я не боюсь их! Не боюсь никого!» – мысленно вскричала она и закрыла рот ладонью, чтобы приглушить стоны отчаяния, разрывающие ее горло.

Глава 32

Завтрак Хелен провела в одиночестве (учтивая молодая горничная сообщила миссис Нордстранд, что ее супруг завтракает очень рано, и сразу после завтрака уезжает из дома, а миссис Скугхайм завтракает не ранее девяти часов утра). Но Хелен ничуть не расстроилась: ей вовсе не хотелось вновь видеть строгость и неприязнь на лице мужа, и уж тем более она не желала видеть недовольное, гордое лицо его сестры. «Просто прекрасно: он завтракает рано, она – поздно, а значит я забери себе именно этот час, чтобы хоть эта ее трапеза не была наполнена отчуждением Бьорна-Магнэ и брошенным мне прямо в лицо норвежским языком Вибеке,» – улыбнулась Хелен. Ночью она плакала, но сейчас вновь была решимости более не обращать внимания на нежелание жителей этого дома принять ее – впрочем, ланч и ужин ей тоже необязательно проводить здесь, ведь она могла иметь их у Мэри или Энн…

Энн была нездорова, и Хелен поехала к ней – сразу после завтрака, с надеждой, что ее впустят в комнату больной.

Родители Энн были удивлены приезду миссис Нордстранд, но также искренне рады тому, что она наконец-то смогла воссоединиться со своим супругом. Они рассказали, что провели в Мидскуг-Хаус (так назывался особняк, купленный Бьорном-Магнэ в Лондоне) несколько ужинов, и что мистер Нордстранд однажды ужинал у них, однако, добавили они, он был настолько популярен в кругу лондонских буржуа, что его просто осыпали приглашениями, половину которых ему приходилось вежливо отклонять из-за своей занятости бизнесом. Хопсы также мягко пожурили Хелен за то, что она молчала о таком грандиозном успехе ее мужа: он был призван в Лондон из-за королевского заказа! Он строил корабли для самого короля! Ах, эти Нордстранды так скромны!

«Как забавно: они узнали о королевском заказе намного раньше меня – его жены. Хорошо, что он не распространялся о том, почему приехал сюда один. Даже им. Пусть они и все остальные находятся в этой наивной неизвестности,» – решила Хелен. Она улыбалась, кивала, пожимала плечами, всем своим видом и манерами поддерживая их заблуждения, будто Хелен осталась в поместье добровольно, чтобы следить за хозяйством и поддерживать своего мужа знанием того, что оно находится в ее надежных руках. «Должно быть, вы ужасно скучали по нему. А он – по вам. Но теперь вы вновь вместе… Ах, я так рада! Вы выглядите такой счастливой!» – с восторгом сказала миссис Хопс, на что Хелен лишь спокойно улыбнулась и подумала, что выглядит счастливой не от того, что вновь была рядом с супругом, а оттого, что вновь видит их и скоро сможет побеседовать с бедняжкой Энн.

Энн была рада приезду Хелен. Она была все еще слаба после длительной, тяжелой болезни, но чувствовала себя намного лучше, чем вчера. Энн улыбалась и даже поднялась с постели, чтобы вместе с гостьей присесть у зажженного камина, но была бледной и несколько потеряла в весе, что, конечно, было новым источником расходов для ее отца: все ее новые платья, сшитые к Сезону, требовалось перешить на ее обновленную болезнью фигуру. Энн также посоветовала Хелен приобрести три-четыре новых платья, сшитых в Лондоне, чтобы не быть провинциальной мадам, с платьями сшитыми только в провинции.

– Для меня сшили три новых лондонских платья… Жаль, что теперь их тоже придется перешить, – добавила Энн с грустной улыбкой. – Ах, Хелен, мне так стыдно перед родителями за то, что я так много дней провела здесь, а не в обществе. Это мой последний Сезон, и, если я не найду мужа, я решила, что официально объявлю о том, что добровольно перехожу в общество старых дев.

– Это очень благородно с твоей стороны, но, Энн, ты напрасно теряешь надежду. Когда-то я была уверена, что никто ни никогда не женится на мне добровольно, но вот она я – сижу перед тобой, все с той же кожей, все с теми же волосами и глазами, замужем за богатым и красивым мужчиной, – мягко сказала на это Хелен, желая утешить ее, желая дать ей надежду.

– Кому нужна провинциальная девица, к тому же ужасно бледная и болезненная на вид? Боюсь, эта болезнь отняла всю мою красоту, все мое очарование. Но я принимаю это. Замужество принесло бы мне стабильность и детей, но, увы, кажется, меня ждет удел иждивенки моего отца или компаньонки для моих сестер, – твердо сказала Энн и немного раскашлялась. – Прости… Этот кашель забирает у меня все силы…

– Чахотка? – с упавшим сердцем спросила Хелен.

– О, нет, нет! Просто кашель, моя дорогая. Он пройдет… Но я не могу танцевать и смеяться на приемах уже так много дней. А ведь этот дом и мои платья стоят немалых денег. У моих родителей, кроме меня, имеется еще семеро детей. Две мои сестры уже достигли брачного возраста. Я не могу и не хочу отягощать моих родителей напрасной надеждой.

– Ты слишком строга к себе, – покачала головой Хелен. – Несмотря ни на что – ты красива и умна. Ты напрасно готовишься к роли старой девы. Знаешь что? Как я узнала от твоего отца, мой муж завел множество новых важных знакомств, и я спрошу его, нет ли в