Не убегай - Амина Асхадова

он берет ответственность. Музыка усиливается, кто-то из молодых стреляет в воздух, раздаются одобрительные возгласы, и вся эта картина вдруг напоминает мне кадры из старых фильмов о кланах, где каждая свадьба — это не только союз двух людей, но и демонстрация силы…

Меня ведут к центральной машине в колонне. Перед тем как посадить невесту, по традиции дорогу могут символически «перекрыть» дети или родственники, требуя выкуп, и я вижу, как дети Софии Шах вместе с детьми Ясмин и Эльмана с хитрыми улыбками преграждают нам путь, а люди Мурада с показной серьезностью достают конверты. Смех на секунду оживляет двор, но даже в этом есть порядок и границы, излишняя серьезность, что ли…

На пару секунд я встречаюсь взглядом с самой Софией, и она напряженно мне улыбается. Вот только от ее улыбки мне не становится веселее, и в моей голове появляется куча вопросов, которые я уже точно не успею ей задать.

Мурад открывает передо мной дверь, придерживает фату, чтобы она не зацепилась, и наклоняется чуть ближе.

— Ты дрожишь, — говорит он тихо, так, чтобы слышала только я.

— Холодно, — отвечаю я шутливо.

Он смотрит на меня пристально, будто пытается понять, лгу ли я, и затем едва заметно кивает.

— Могли бы и летом свадьбу сыграть… — бросаю ему.

— Нет уж…

Дверь за нами с Мурадом закрывается, моторы оживают, и колонна трогается с места под гул музыки и крики поздравлений.

В машине я в последний раз оборачиваюсь на дом, и у меня появляется то самое стойкое ощущение, будто меня подхватило течение большой, мощной реки, и я плыву по ней уже безо всякого сопротивления.

Глава 51

Мурад

После изматывающей фотосессии мы с Адель оба падаем на сиденье автомобиля.

Сказать, что я заебался — ничего не сказать.

Судя по субтитрам на лице моей будущей жены, весь этот свадебный маскарад ее тоже не вставлял, но она держалась. Плечи прямые. Подбородок поднят. Ни одной лишней эмоции у нее не мелькнуло перед объективом, в отличие от меня, потому что я несколько раз порывался закончить все это нахрен, так и не начав. Я про семейную фотосессию, а не про личную.

Адель просила успокоиться. Несколько раз.

Она заявила, что мы пожалеем, если не сделаем несколько фотографий с семьей на память.

Однако, взять себя в руки пришлось, тем более, что Адель редко о чем просит меня в этой жизни.

Мы едем с фотосессии молча, и это молчание меня устраивает.

Адель снимает перчатку и медленно проводит ладонью по виску, будто пытается стереть усталость. Свадебное платье я уже видел, но это не мешает мне отметить, как идеально оно на ней сидит. Закрытые плечи, узкая талия, которую хочется сжать до хруста костей, чтобы никогда больше не отпускать Адель.

Надеюсь, что после сегодняшней ночи мне эта возможность предоставится.

— Устала? — спрашиваю спокойно, хотя сам прекрасно вижу.

Она кивает, откидываясь на спинку сиденья.

— Угу…

За окном серый город, серый асфальт, редкие огни. Слава богу, что в Питере сегодня не было дождя, и на том спасибо. Колонна машин тянется за нами: в них охрана, родственники, сопровождение. Все как положено семье.

Хотя фотосессия — это была еще самая простая часть дня, но мне понравилось, как Адель стояла рядом, как не отводила взгляд, как сдержанно отвечала на мои всплески. Мне понравилось, как она не ломалась под камерами. Я привык к вниманию, она — нет, но Златовласка не позволила себе слабости.

И все же я вижу, как ей тяжело.

Я не люблю эти сборища и предпочел бы сейчас остаться с ней в тишине.

И мысль о ночи — спокойной, без свидетелей, без традиций, без десятков глаз — впервые за день заставляет меня внутренне затаиться в ожидании как хищник.

— Осталось немного, — говорю я. — Потерпишь?

Она смотрит на меня, и в ее взгляде нет ни кокетства, ни наигранной мягкости.

— А у меня есть выбор?

— Теперь уже нет.

Мы подъезжаем к ресторану. По правилам мы должны появиться позже, сейчас идет подготовительный этап. Гости собираются, старшие занимают места, пресса уже на периметре.

Камеры. Журналисты. Гости.

Как же все это выматывает, но отец бы не перенес, если бы все прошло тихо и мирно. Мы же должны показать, на что горазды, мать его…

Я выхожу первым, затем помогаю выйти Адель. Гордость — первое, что я ощущаю, когда она становится рядом со мной, потому что она выделяется.

Выделяется среди всех.

И не только внешностью, ибо под ее внешней хрупкостью прячется стальной характер, как нехер делать. И я знаю это лучше, чем кто-либо из присутствующих.

Адель кладет ладонь в мою, и я чувствую, как напряжены ее пальцы.

Для нее это слишком. Слишком много взглядов, чужого интереса и вспышек камер, увы.

Но тот факт, что она моя, помимо гордости вызывает во мне еще и желание.

Глухое, теплое...

С предвкушением ночи, которая закончится только тогда, когда я решу. Мысли об этом проскальзывают под кожей, смешиваясь с ощущением власти. Сегодня Златовласка станет моей не формально, а окончательно.

— Будь рядом, — говорю я негромко. — От меня не отходи.

Она кивает.

Мы идем вдоль гостей. Поздравления звучат еще до официальной части, и я замечаю свою шайку товарищей почти сразу.

Арсенов.

Зейналов.

Руслан Магомедов.

Мы пожимаем руки.

— Поздравляю, Мурад, — говорит Арсенов. — Не ожидал, что так скоро.

— Спасибо, — отвечаю я.

И я вижу, как их взгляды скользят к Адель.

Не в открытую, но достаточно, чтобы я их заметил.

Они ее, конечно, знают.

Несколько месяцев назад мы вместе обсуждали ее отца как уже похороненного. Как человека, которого система перемелет без остатка. Они тогда смеялись, рассуждали о сроках, о громкости дела, о медалях, которые я мог за них получить.

Получается, вместо медалей я получил его дочь.

Зейналов смотрит на меня с легкой усмешкой, но ничего не говорит.

Ни один из них ничего не говорит. И не скажет. Они слишком умны. Они понимают, где заканчиваются их полномочия и начинается моя территория.

Но их взгляды говорят достаточно, и это раздражает.

Я чуть крепче сжимаю пальцы Адель и притягиваю ее ближе к себе, чтобы обозначить границу.

Она чувствует это движение и поднимает на меня глаза. В ее взгляде — усталость и легкая растерянность. Ей тяжело — здесь нет почти никого из ее близких, кроме отца, стервозной мачехи и младшего брата. Здесь даже нет ее матери. Нет привычных лиц. Вокруг — мои люди. Моя