Подарок для Медведевых - Ая Кучер

Да! Они просто задерживаются в дороге потому, что не могут доехать. Опасно. Переждут до утра и тогда заявятся.

А не звонят… Там связь плохая! Очень. Вот и не могут мне дозвониться, чтобы я им истерику устроила.

Я упиваюсь этим самообманом. Пью до дна, захлёбываюсь. И едва не вскрикиваю, когда за окном мелькает свет фар.

Сначала мне кажется, что у меня просто галлюцинации. Разум окончательно свихнулся, не выдержал напряжения.

Но после свет беспрерывно начинает бить в окна. И, судя по замолчавшему деду, он это тоже видит.

— Это… — едва не рыдаю от надежды.

— Доставок больше не жду, — дрогнувшим голосом отвечает дед.

Мне другого не надо. Я подскакиваю, бросаясь к выходу. Едва не сбиваю вешалку, выскакиваю на улицу в тонких тапочках.

Снег тут же цепляется за волосы, холод кусает кожу. Но я не обращаю внимания. Не могу взгляда отвести от большого внедорожника.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Охаю, когда водительская дверь распахивается.

— Чё за дела, лапуль? Щас выхватишь.

Ох.

Я едва не оседаю в ближайший сугроб. Вглядываюсь в спокойное лицо Рустама. Глаза слезятся из-за резкого света фар.

Живые! Господи, живые!

Ну… Сейчас я их буду убивать.

Глава 41

Я не верю глазам. В груди взрывается что-то оглушающее. Рвёт изнутри, сносит крышу.

Я не знаю, что делать. Смеяться? Плакать? Кричать? Убивать?

Как ведут себя адекватные люди в таких ситуациях? А, точно. Адекватные вообще не связываются с такими, как они.

Я чуть с ума не сошла, а они в порядке! Я рада, конечно, но при этом хочется задушить их за то, что заставили волноваться.

Дверца машины хлопает. Я вскидываю взгляд — и у меня перехватывает дыхание.

Следом выходит и Арман. Хмурый, но целый. Выглядит, как всегда, невозмутимо, будто просто с рынка вернулся.

Щурится в мою сторону. Морозным воздухом тянет от его взгляда. Куртка в снегу, на скулах щетина, волосы взъерошены.

— Идиотка, — выдыхает. — Ты в чём на улицу выскочила? Минус десять, блядь.

Но я его уже не слышу. Наконец, решаю, что нужно сделать. Срываюсь с места, бегу. Бросаюсь вперёд, Арман подхватывает меня на лету.

Я обвиваю его бёдра ногами. Щеки касаются щетины. Куртка шершавая, пахнет сигаретами, гарью и металлом.

Пальцы коченеют, но я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую, кроме него.

Арман тяжело выдыхает, прижимает меня ближе. Его руки — под моей попой, сжимают крепко.

— Ну-ка, блядь, обратно в дом, — рычит. — Ты ебанулась? Замёрзнешь сейчас нахрен.

— Замолчи, — выдыхаю.

Он дёргается, но я уже вжимаю ладони в его щёки. Смотрю прямо в глаза. Упёрто. Без права на протест.

— Ты провтыкался, — произношу. — Вы все. Вы ещё ох как получите. Так что — молчи.

Приказываю и жадно вжимаю губы в его, горячие и сухие. Целую с надрывом. Выплёскивая скопившиеся эмоции.

Вкладываю в касания всё: страх, боль, тоску, отчаяние.

Губы Армана отвечают. Грубо. С нажимом. С жаром. Но не спешит забрать инициативу, несёт своё наказание.

Я хватаю его лицо крепче, пальцы вжимаются в щёки, в челюсть. Наваливаюсь грудью, всем телом. Он здесь.

Я вжимаюсь в его губы, будто хочу слиться. Как будто этот поцелуй может вернуть мне покой. Или сердце. Или всё, что я потеряла в эти сутки.

Обхватываю его нижнюю губу, посасываю. Веду ладонью по щетине, забираюсь в короткие, чуть влажные волосы.

Касаюсь, целую, вдыхаю запах. Каждую клеточку проверяю, будто до сих пор не могу поверить, что он живой.

Арман укладывает большую ладонь на мой затылок. Отшатывается чуть назад, чтобы удобнее держать меня на весу одной рукой.

И срывается. Целует в ответ с напором, выдирает из моих губ контроль. Сам ведёт.

Целует с требовательным рычанием в глубине горла. Жёстко удерживает, не позволяя отстраниться.

Губы впиваются в мои, язык врывается без предупреждение, будто у него есть на это право. И, черт, есть же.

Я задыхаюсь. Прогибаюсь в его руках, пальцы впиваются в куртку. Пламя внутри разгорается, уже не остановить.

Волна боли от долгого напряжения сменяется жаром, желанием, безумной радостью.

И всё, что я чувствую — необъятно. Неописуемо. Сильнее, чем можно вынести.

В лёгких давит, жжёт. Не хватает кислорода, организм словно скручивает в агонии. Но мне на это плевать.

Сейчас я просто хочу касаться. Быть рядом, наслаждаться. А с остальным разберусь потом.

— Интересно, — хмыкает Рустам. — Это я эту тушу ей притащил, а целует она другого. Красиво, чё.

Я отдёргиваюсь, как ошпаренная. Щёки вспыхивают. Прячу лицо в шею Армана, вжимаюсь лбом в его кожу.

Меня трясёт. Не от холода. Совсем не от холода. Дышу часто. Грудь вздымается, как после бега.

В животе — пожар, в голове — туман.

— Сюда иди, — хмыкает Рустам. — Моя очередь.

— Нехер раздетой по снегу скакать, — цокает Арман. — Сам забирай.

Мужчина ловко передаёт меня, как добычу. Я взвизгиваю, когда оказываюсь в других руках.

Вижу Рустама. Он ухмыляется, прижимает меня к себе крепко. От мужчины пахнет привычным: сигареты, кожа, его шампунь. Моим он пахнет!

Я обвиваю его торс ногами, вцепляюсь руками за плечи. Прижимаюсь, ещё смущённая, разогретая, задыхающаяся.

— Вот это я понимаю, — тянет Рустам. — Вразнос пошла. Ещё чуть-чуть — и прямо тут по сугробам трахаться начнём.

— Рустам! — всхлипываю.

— А чё ты, лапуль? Не стесняйся. Я, между прочим, голодный. И не один я. Мы вернулись, так что готовься. Мы тебе щас столько любви надаём, на год хватит.

Я прячу взгляд, до сих пор не могу совладать с эмоциями. Словно до Медведевых я в вакууме жила.

Не представляла, как много чувств есть у человека.