Подарок для Медведевых - Ая Кучер

— Не поможет это, — бубнит дед Макарий из-за стола. — Сидеть, как кошка, и сторожить вход. Не поможет.

— Я не могу иначе, — я сжимаю кружку чая. — Я переживаю.

— Я знаю. Так всегда будет.

Он поднимает на меня жёсткий, серьёзный взгляд. Делает паузу.

— Они не офисные мыши, Дарина. Не в кресле за компом сидят. Им жить надо в риске. Это в их крови. Ты их уже приняла — прими и это.

Я молчу. Пытаюсь удержать влагу в глазах. Но не получается.

— Им не нужна тётка, что будет тянуть вниз, — качает головой дед. — Плакать на каждый уезд. Пилить за каждый звонок. Им нужна та, кто рядом, даже если в разных городах. Кто волнуется и ждёт, но не удерживает.

Я прикусываю губу. Переварить его слова сложно. Горько. Но правда в них есть. В каждой грани.

— А у вас была такая? — спрашиваю тихо.

Дед замирает. Лицо каменеет. Челюсть сжимается. И через мгновение — кивает.

— Была, — говорит глухо. — Моя. Единственная. Марфа звали. Коса как вороново крыло. И глазища. Держала меня своим взглядом в узде. Молчаливая. Хрупкая. Но с характером. Я ошалел, как увидел. А она смотрит — и будто видит меня насквозь. Не пугалась. Не задавала глупых вопросов. Не просила сидеть дома. Только говорила: «Вернись живым». И я возвращался. Каждый раз. Ради неё.

Он отворачивается. Грубо вытирает нос. Морщится. Смотрит вдаль.

Под рёбрами зудит. Я понимаю, что лучше не спрашивать. Потому что догадываюсь, почему Марфы нет в этом домике.

— Погибла, — озвучивает сам. — На родах. Ребёнок с ней. После неё… Никакая другая не нужна была.

— Мне жаль.

Я подхожу ближе, сжимая плечо деда. Он похлопывает меня по ладони, показывая, что всё нормально.

— Я этих обормотов взял, когда уже не мог больше один, — выдыхает дед Макарий. — Одиночество, знаешь ли, зараза злая. Поедает медленно. Изнутри. Я уже сам собой разговаривать начал. А потом… Она пришла во сне. Марфа моя. Стоит, у порога, руки в боки. Смотрит с укором. Молчит как всегда. А я только и слышу её ворчание, что пора заканчивать маяться.

Он улыбается. Грустно. Нежно. В уголках глаз — морщинки воспоминаний.

— Такая она была. Настойчивая. Бескомпромиссная. Умела под каблуком держать, не ломая. Так, что сам хотел под этим каблуком быть.

Я смеюсь сквозь ком в горле. Он улыбается в ответ, потом смотрит в окно, как будто туда, где когда-то была она.

— Эти трое — не моя кровь. Но семья, — твёрдо произносит. — Они меня изменили. А я — их. От меня много унесли. Больше, чем кажется. Знаешь, я однолюб был. И они такие же. Только не признаются сразу.

Он смотрит на меня. Внимательно. До костей.

— А ты… Ты уже достаточно безумная и великодушная, чтобы их принять. Не по частям. Всех. Так что… Всё может получиться.

Я улыбаюсь. Горько, но искренне. В груди сжимается. Но и тепло там же.

— Сварю тебе чаю, — бурчит он, поднимаясь. — На травах. Чтоб душу успокоить. А то ты тут изведёшься вся.

Он выходит. А я остаюсь. Падаю в кресло, прижимая к себе телефон.

Жду.

Каждые десять минут — проверка. Нет, не звонили. Нет, не писали.

Я прислушиваюсь. Тишина. Только дрова потрескивают. Только мои мысли носятся по кругу.

Телефон вибрирует. Я вздрагиваю, чуть не роняя его. Экран яркий. Сердце подскакивает.

Но это не мои мужчины.

Хуже.

Это мама.

Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь. И только потом жму «принять».

— Ну наконец-то, — раздаётся в трубке недовольный вздох. — Пропала совсем!

— Мам, я…

— Где ты, Дарина?! Ни одного нормального сообщения, ни звонка. Опять исчезла. Я думала, ты взрослая женщина, а не эта… Юная безответственная дурында, которой можно было быть в двадцать. Но не в твои!

Я прикрываю глаза, облокачиваюсь на спинку кресла. Что-то говорить бессмысленно. Она всё равно не даст убедить в том, что всё хорошо.

— Мам, я в порядке, — дожидаюсь паузы, быстро тараторю. — Честно. Я говорила, что уехала в горы. Здесь хорошо.

— Хорошо?! — возмущается. — Конечно, тебе хорошо! Спряталась где-то в горах, людей не видишь, ответственность ноль. Лапки сложила, свобода, романтика! А жизнь, ты думаешь, будет тебя ждать, пока ты «дышишь» и «себя находишь»?!

Я молчу. Только закатываю глаза. Ощущение, будто мне снова шестнадцать.

— Ты вообще понимаешь, что тебе давно пора? Замуж! Семья! Дом! Женщина должна быть при мужчине. А не бегать по лесам, как дикарка! Я, между прочим, в твоём возрасте уже тебя родила!

— Мам, ну я правда…

— И между прочим! — продолжает, не слушая. — Я вот что тебе скажу. Тут один парень интересуется. Прекрасный, серьёзный кандидат. Жениться хочет.

— Мам.

— Он работает в госструктуре. Не какой-то там художник с куражом. Стабильный. Уверенный. Дом есть. Комната отдельная. Правда, с мамой живёт, но она тихая. Вязать любит. Богу молится. Не вмешивающаяся. И кота нет, это важно.

Я ошарашенно моргаю. С каких пор стало важно отсутствие кота?

У родителей самих кот есть!

— С мамой живёт… — передразниваю я.

— Ну и что?! — отрезает она. — Зато не пьёт!

— Мам, ты серьёзно?

— А ещё есть Валерий. Он… — понижает голос. — Немножко на учёте. Но не по тяжёлой! По мелочи. Шумная драка. Но как мужчина — ух! Мужик! Настоящий! Руками работает! Не в компьютерах вот этих ваших.

Я начинаю хрипло смеяться. Потому что иначе — либо плакать, либо разбить телефон.

Мама давно уже подыскивает мне «кандидатов», рассказывает, что пора замуж.

Петя в коммуналке и с тремя разводами — для неё отличным зятем был бы. А я всё против, почему-то.

— Мам, пожалуйста, — прошу.

— Нет, ты не понимаешь! — опять взвинчивается. — Время уходит, а ты сидишь где-то в горах с… Даже думать не хочу, с кем ты там