Подарок для Медведевых - Ая Кучер

— Тише, лапуль, — шепчет, дыша в висок. — Мы рядом. Держим.

Я прижимаюсь к нему, выдыхаю. Горло дёргается, и шёпотом вырывается:

— Вы… Вы меня сломали. Я стоять не могу.

Он тихо хохочет. Грудь под моей щекой вздрагивает.

— Именно этого и добивались, — усмехается Тимур. — Но теперь — мы всё сами. Не переживай, птичка. Мы позаботимся о тебе.

Я едва киваю. И не сопротивляюсь, когда Рустам всё ещё держит меня, а Тимур берёт в руки гель. Нажимает. Щёлчок.

Кабинку заполняет запах травы и мяты. Пена ложится на ладони Тимура, а потом — на моё плечо. Я вздрагиваю.

— О… — стон вырывается неожиданно.

Все ощущения как под микроскопом. Кожа пульсирует. Его пальцы высекают искры о мои острые плечи.

— Такая горячая, — шепчет Тимур. — До сих пор вся дрожишь. Как будто не кончила, а только разогрелась.

— Надо же, — усмехается Рустам, целуя меня в висок. — Трахнули как следует, а она от одного касания снова вся мокрая.

Меня разворачивают. Осторожно. Я еле держусь. Меня выносят из кабины.

Тимур укутывает меня в полотенце. Шершавое к чувствительной коже, но приятное.

Рустам подхватывает меня на руки. Я обвиваю его за шею. Прижимаюсь.

Мне кажется, что я сошла с ума.

Но…

Рустам говорил, что секс это удовольствие. И остальных касаться не должно.

В этот момент — я на пике блаженства. И мне плевать, что могут сказать остальные.

Глава 38

Я не знаю, какой сегодня день. И это лучшее, что могло со мной случиться.

Город давно выветрился из головы. Шум, реклама, пробки, суета, бесконечные экраны, звонки, срочность. Здесь — всё иначе.

Мы просыпаемся с рассветом. Или с запахом хлеба. Или от того, что дед Макарий громко ругается на печь, как будто она слышит.

Воздух такой чистый, что кружится голова. Я выхожу на крыльцо, завёрнутая в тёплое, потрёпанное одеяло, и просто дышу.

Как будто только здесь я впервые по-настоящему научилась дышать.

Снег искрится, ели под тяжестью склоняются до земли, небо нереально голубое.

И тишина. Такая, что слышно, как хлопья падают на варежку. Как гудит внутри грудной клетки кровь. Как трещит лёд в дровах.

Мне смешно вспоминать, как я боялась этого. Как представляла себя бегущей обратно в город от скуки.

А оказалось — это не скука. Это покой. Это то, чего я хотела. Не признаваясь. Даже себе.

Я не просто хотела съездить в горы. Я хотела в них жить. Хотела раствориться. Хотела потеряться.

Вот почему эта мечта так свербила под кожей. Вот почему мне всегда казалось, что я где-то не там.

А здесь — там.

Быт налажен. Я уже не спрашиваю, где топка, как заливают воду, как чистят снег.

Не пугаюсь скрипов ночного леса. Знаю, где лежит крупа. Где соль. Где дед хранит заначку пряников.

Мне нравится его хлеб. С хрустящей коркой, пряной мякотью. И нравится сам дед Макарий. Его ворчание. Его жесты. Его тяжёлый взгляд, за которым всегда скрывается мягкость.

Сегодня за завтраком он прищурился, оглядел меня с головы до пят и буркнул:

— Ну вот. Наконец не как вобла. А то раньше — кости да жилы. Сейчас хоть на человека похожа стала.

Я засмеялась. Тихо. Тепло. Не обиделась. Он так всегда. Резко, но по-своему заботливо.

И не сказала ему, что тощей я была от его еды. Дед Макарий прекрасный мужчина, но готовит ужасно.

Я неделю убеждала его, что могу готовить сама. Что хочу. Что мне это важно. А ещё запрещала мужчинам говорить ему правду. Чтобы не ранить.

Иногда мне кажется, что я всю жизнь к этому шла. К такому быту. К такой… Семье?

Я не знаю, как это правильно называть. Это не тройной союз. Не случайный роман. Это будто… Что-то более дикое и естественное. Как инстинкт.

У каждого из них — своя комната. Формально. На деле — это просто ориентация по маршрутам.

Если Арман дома — я, скорее всего, у него. Если задержался — остаюсь с Тимуром или Рустамом. А иногда и не выбираю вовсе — нас просто становится много на одной кровати.

Я привыкла.

Мне нравится просыпаться, зарывшись носом в Рустама, а ногой накинутой на Тимура.

Мне нравится, как Тимур в полусне кладёт ладонь мне на живот, как Рустам ворчит, если его отодвигают.

А если дома Арман — он просто приходит. Молча. Схватывает за талию. И забирает к себе.

Мне нравится, что нет вопросов. Никакой ревности. Только равновесие. Каждый знает себя. Каждый знает меня.

Я не выбираю. Потому что… Они все мои.

Чаще всего уезжает Арман. По делам, как он это называет. Не объясняет. Да я и не прошу.

Он всегда возвращается. Поздно. Снег хрустит. Тяжёлые шаги. А потом — дверь. Его пальцы — на затылке. Губы — в макушку.

А потом он просто утягивает меня в спальню. И я снова у него под боком.

Но если он не приезжает…

Я начинаю нервничать. Скучаю. Бессмысленно глажу складки на его одеяле. Укладываю подушку по привычке. И не могу уснуть.

Они это чувствуют. Всегда. Тимур и Рустам зажимают между собой.

— Не дрожи, лапуль, — мурлычет Рустам, целуя в губы. — У тебя тут есть целый гарем поддержки.

И я сразу успокаиваюсь. С ними мне хорошо. Всё нравится. Будто винтики во мне стают на правильное место.

А ещё я работаю. Да, между печкой и постелью. Между снегопадом и хриплым «птичка, ну иди ко мне». Я — официально удалённый сотрудник.

Оказалось, всё проще, чем казалось. Работодатель слегка поморщился, но согласился. Немного урезали оплату за «дополнительные трудности», но