Игра на двоих - Татьяна Тальская

Роман вчера не привез письмо и сегодня тоже опаздывает.

Я не сразу поняла, насколько эти письма делают мой день. И насколько они мне нужны. Я тереблю пальцы, пытаюсь не накручивать себя.

А вдруг Илья устал? Вдруг он решил: раз я молчу — значит, все, точка? И меня накрывает сожаление: я ведь ни разу ему не ответила. Ни спасибо, ни «я получила», ничего. Что он должен думать?

За поворотом появляется машина. Я замираю. Но она другая. Красная. Не фургон. Плечи опускаются.

Машина останавливается у моего дома, и я хмурюсь. Кто это?..

Из задней двери выходит Илья, и у меня перехватывает дыхание. Что?..

Он находит меня глазами, и у меня все внутри переворачивается. Живой Илья вскрывает старые раны так легко, будто прошло не два месяца, а два часа. Глаза тут же наполняются слезами.

Я стою как вкопанная и смотрю, как он платит водителю, достает дорожную сумку… и я хочу броситься к нему, прижаться, поцеловать, сказать все-все. Но ноги не слушаются. Страх держит крепче. Боль, которую он мне причинил, поднимается снова — свежая, жгучая. Я думала, злость уже прошла. Похоже, нет.

Он стоит на бордюре с сумкой в руке, смотрит на меня, и когда машина уезжает, он мягко улыбается. И я с комом в горле улыбаюсь в ответ. Я так по нему скучала.

Он медленно поднимается по ступенькам. Я спускаюсь вниз. Мы встречаемся посередине лестницы.

— Привет, — шепчет он.

— Привет.

— Я приехал забрать тебя домой, — говорит он, и голос у него чуть дрожит.

Он нервничает.

И вдруг меня пробивает осознание: он и есть мой дом. Илья «Казанова» Мельников — любовь всей моей жизни. Я не понимаю, как так получилось, но я правда не хочу жить без него.

— Долго ты собирался, — выдавливаю я.

У него появляется медленная, очень знакомая улыбка, и он обнимает меня крепко, будто боится, что я исчезну. Я таю.

Наши губы встречаются.

— Никогда больше не уходи от меня, — шепчет он.

— Тогда не заставляй меня, — отвечаю я.

Он целует так, что у меня подкашиваются колени. Он целует как будто всем собой — без защиты, без маски. Я почти забыла, каково это.

— Нам надо поговорить, — говорит он, берет меня за руку и ведет наверх.

— Я знаю.

Его взгляд цепляется за меня, будто он не ожидал такого спокойного ответа. И внутри у меня екает: он приехал не только мириться. Есть еще что-то. Он был с этой художницей? Пульс ускоряется. Я готовлюсь к удару.

Мы заходим в гостиную. Он поворачивается ко мне.

— Сядь, малыш… — начинает он и тут же осекается. — Кать. Мне нужно тебе кое-что показать.

Я опускаюсь на диван, даже не споря. Сердце стучит в ушах.

Он достает из сумки большой желтый конверт и протягивает мне.

— Фото Маргариты Бушуевой.

— Кого? — я хмурюсь.

— Художницы, которую я искал. Это снимки, которые мне прислал частный детектив.

— Зачем мне смотреть, как она выглядит? — я срываюсь. — Тебе мало того, что ты и так меня раздавил?

— Открой, — жестко говорит он.

— Я не…

— Открой, — повторяет он, и в голосе сталь.

Я разрываю конверт и достаю фотографии формата А4. И у меня все внутри обрывается. Это Эля. Я перелистываю одну за другой: черно-белые, цветные, разные места.

— Я не понимаю, — шепчу я, глядя на него.

Он протягивает второй конверт — белый.

— А это… картины, которые я покупал на аукционах.

У меня в голове каша.

— Илья, я…

— Открой, — снова резко.

Я открываю, и у меня расширяются глаза. Я листаю снимки… и узнаю каждую работу. Потому что это мои картины. Мои.

Я поднимаю глаза на него.

— Все это время… — шепчет он. — Столько лет… это была ты.

По спине бегут мурашки. Он опускается передо мной на колени и берет мои руки.

— Это ты звала меня через эти картины, — шепчет он.

Слезы застилают глаза, мир будто поворачивается с ног на голову.

— Это всегда была ты, — говорит он, почти не дыша. — Я чувствовал, что меня к ним тянет не просто так. Катя, ты и есть причина.

Я опускаю голову, меня накрывает.

— Я… я не понимаю… как… — слова не собираются. — Как это вообще возможно?

— Мы с Борей все сложили, — отвечает он.

— С Борей? — я вскидываюсь. — Боря знает?

Илья кивает и целует меня мягко, будто пытается смягчить удар.

Но я как онемевшая.

— Эля вынесла вещи из дома родителей, чтобы спрятать то, что натворила, — говорит он.

Я смотрю на него, не моргая.

— Она продавала твои старые картины с чердака через аукционы под чужим именем. И знала: когда вы с Борей начнете разбирать дом, все всплывет.

У меня в груди тесно.

— Она не учла только одного, — продолжает Илья. — Что один коллекционер, я, помешается на этих работах и наймет частного детектива, чтобы найти автора.

Я хватаю воздух ртом.

— И у нее бы все получилось. Если бы она не захотела выжать из этого максимум — славу, деньги, громкое имя. Поэтому и согласилась на встречу… с мыслью меня очаровать.

Я закрываю лицо ладонями.

— Илья…

Он притягивает меня к себе.

— Прости, любовь моя. Прости.

Я отстраняюсь, и мысль ударяет, как молния.

— Сколько ты заплатил за эти картины?

Он выдыхает и отводит взгляд.

— Примерно… 500 миллионов рублей.

Я закрываю рот ладонями, глаза круглые.

— Ты ненормальный! — вырывается у меня. — Даня был прав: у тебя денег больше, чем здравого смысла. Они же… ужасные, Илья.

У него сначала каменеет лицо, а потом он вдруг смеется — тихо, искренне, как будто с него свалили бетонную плиту.

— Я бы тебе их бесплатно отдала, — фыркаю я сквозь слезы. — Да я бы доплатила, чтобы ты их забрал.

Он смеется уже в голос. И на секунду становится легче дышать. Но тут мне вспоминается другое.

Я резко встаю.

— Подожди. А Эля?..

Он замолкает. Взгляд темнеет.

— Илья. Эля?..

— Ею займутся полицейские, — отрезает он.

— Нет… — у меня все сжимается. — Я не хочу…

Он берет мои руки.

— Про Элю поговорим в понедельник, — говорит твердо.

— В понедельник?

— А сейчас… — он целует меня в щеку, потом в губы, — я хочу говорить про нас.

Еще поцелуй.

— Можно мы сначала починим нас, а потом будем думать о твоей… ведьме-сестре?

Я фыркаю и невольно улыбаюсь. Слышать «ведьма» из уст Ильи Мельникова почему-то смешно.

— Тебе смешно? — он тоже улыбается, прижимая меня к себе.

— Это просто подтверждает то, что я всегда знала.

— Что именно? — он улыбается мне в губы.

— Что ты идиот, — говорю