Директриса поневоле. Спасти академию - Адриана Вайс

— Это все потому, что я отказалась вам платить? — спрашиваю я в лоб, отбрасывая всякую дипломатию.

Они на мгновение замолкают, удивленные моей прямотой. А потом подает голос третий, молчаливый Кнотт.

— Не только, госпожа ректор, — его голос, низкий и ровный, кажется еще более зловещим, чем крики Грубера. — Безусловно, вопрос денег очень важен. Но гораздо важнее ваша позиция.

Он встает со своего места, приближается к моему столу и я невольно отступаю. От него исходит аура холодной, безжалостной силы.

— Вы позволили себе показать характер, — продолжает он, и каждое его слово – как капля яда. — Вы посмели бросить нам вызов. Поставили себя выше нас. А мы, как я уже говорил вам в нашу первую встречу, такого не прощаем. Так что вы в любом случае об этом очень сильно пожалеете.

Я смотрю на этого напыщенного, жирного Грубера, на скользкого, мерзкого Шлихта, на безжалостного Кнотта и чувствую как меня затапливает презрение.

— Можете стараться сколько угодно, господа, — говорю я, и мой голос звучит так холодно, что, кажется, мог бы заморозить пламя в камине. — Мы готовы к вашей проверке. Я и моя ключница, госпожа Камилла, потратили немало времени на изучение всех нормативных документов Совета. В этой академии, — я обвожу рукой свой сияющий кабинет, — теперь все соответствует не только букве, но и духу закона. Так что, боюсь, придраться вам будет не к чему.

Но, вместо того, чтобы скрежетать зубами от ярости, чтобы прожигать меня ненавистными взглядами, они… просто смеются.

Это сбивает с толку.

— Наивная девочка, — говорит Кнотт, утирая выступившую от смеха слезу. — Ты и правда думаешь, что в нашем арсенале – только список нарушений? У нас есть кое-что поинтереснее. Или, правильнее сказать, кое-кто. Человек, который с удовольствием расскажет Совету о твоем истинном лице.

С этими словами дверь в мой кабинет снова распахивается.

И от вида того человека, который заходит в мой кабинет, я чувствую как задыхаюсь от ярости.

Глава 47.2

На пороге, с видом оскорбленной добродетели и со скромно опущенными глазами, стоит она.

Диарелла.

Ну вот. Я так и знала.

Я нутром чуяла, что эта гадюка не просто так исчезла.

Она готовила удар.

И нанесла его в самый ответственный, в самый уязвимый для меня момент.

Внутри все сжимается от холодной, предсказуемой ярости.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох.

Спокойно, Анна. Не дай им увидеть твой страх. Не дай им насладиться твоим гневом.

Я перевожу взгляд с Диареллы на сияющие самодовольством лица инспекторов и одариваю их своей самой холодной, самой вежливой улыбкой.

— Господа инспекторы, какая удача! Вы нашли моего пропавшего секретаря! — в моем голосе – ни капли эмоций, только лед. — А мы ее тут уже почти месяц разыскиваем. Прогуливает работу, не отвечает на сообщения… я уж было собиралась подавать в розыск.

— Боюсь, вы ошибаетесь, госпожа ректор, — ядовито тянет Шлихт, наслаждаясь моментом. — Госпожа Диарелла не прогуливала. Она, рискуя собственной безопасностью, собирала для нас доказательства вашего… злоупотребления властью.

От этой наглой, беспардонной лжи у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— И мне много чего удалось собрать! — тут же подхватывает Диарелла. Она прикрывает лицо руками, ее плечи театрально содрогаются, а голос дрожит от несуществующих слез, — Эта женщина… она ворвалась ко мне в комнату! Она кричала, унижала меня, угрожала! Хотела меня уволить, растоптать мою репутацию, если я не буду ей подчиняться! Это было ужасно! Я… даже боялась оставаться с ней наедине!

Я смотрю на этот спектакль, и мне так хочется взять со стола свою увесистую папку с отчетами и отходить ею эту гадюку по ее лживому, переигрывающему лицу.

Но я сдерживаюсь.

— Какой трогательный рассказ, госпожа Диарелла, — говорю я, и мой голос сочится сарказмом. — Просто душераздирающий. Вот только он не сработает.

Я поворачиваюсь к инспекторам.

— Во-первых, при нашем разговоре с госпожой Диареллой присутствовали свидетели, которые подтвердят, что я не превышала своих должностных полномочий. Во-вторых, у меня есть целая папка с задокументированными фактами прогулов и неисполнения обязанностей госпожи Диареллы. Но самое главное… — я беру со стола один-единственный лист пергамента. Тот самый донос. — …самое главное – вот это.

Я медленно, с расстановкой, зачитываю вслух информацию о ее маленьком бизнесе с двоюродным братом. О закупке зелий по тройной цене. О закрытой алхимической лаборатории.

Я заканчиваю и в наступившей тишине смотрю на Диареллу.

Ее лицо из скорбно-обиженного превращается в испуганно-разъяренное. Она смотрит на меня, как загнанная в угол крыса.

— Так что, как видите, господа, — я снова улыбаюсь своей самой хищной улыбкой, — госпожа Диарелла никак не может быть вашим свидетелем. Потому что она – главный подозреваемый в деле о финансовых махинациях. И ее «показания» против меня – это не более чем жалкая попытка дискредитировать ректора, который вскрыл ее воровство. Попытка воспрепятствовать правосудию. А это, я уверена, в Магическом Совете очень не любят.

Мои слова падают в звенящую тишину.

Я смотрю на инспекторов и с трудом сдерживаю торжествующую, злорадную улыбку. На их лицах – растерянность, смешанная со злостью. Их план, такой простой и элегантный в своей наглости, только что развалился. Но больше всех меня радует реакция Диареллы, чье лицо сначала белеет, а потом наливается багровой краской.

Впрочем, ее шок длится недолго.

Он сменяется яростью. Чистой, незамутненной, животной яростью загнанного в угол зверя.

— Ложь! — визжит Диарелла, и ее голос срывается на фальцет. — Грязная, отвратительная ложь! Клевета! Откуда ты вообще взяла эту бумажку?!

Я смотрю на ее перекошенное от ярости лицо и чувствую лишь усталость. Этот спектакль начинает меня утомлять.

— Ах, так?! — продолжает вопить она, и в ее глазах загорается безумный, мстительный огонь. — Ты решила играть грязно?! Хорошо! У меня тоже кое-что есть на тебя, святоша ты наша!

Она поворачивается к инспекторам, и ее голос дрожит от плохо скрываемого триумфа.

— У меня есть доказательства, что вы,