Верни нас, папа! Украденная семья - Вероника Лесневская

яростью, словно я ему изменила. — Наутро у него хватило наглости просить меня отвезти тебя в Карелию, как будто я таксист и слуга в одном лице. Трындец, как я разозлился. Но Данила впрягся за брата, ты ни черта не помнила, и я решил, что это мой шанс.

— Все могло быть иначе, если бы ты не солгал, — лепечу онемевшими губами.

— Со мной ты ни в чем не нуждалась, я даже его ублюдка принял как своего. Если это не любовь, то что тогда?

Лука срывается и горит, я похожа на глыбу льда, но это лишь оболочка. Спокойно поднимаюсь с места, бережно вытаскиваю букет от Дани из воды, которой почти не осталось — высохла за неделю, осторожно кладу цветы на стол, чтобы не осыпались завялые лепестки. Делаю глубокий вдох. Я полностью отдаю себе отчет в том, что веду себя как сумасшедшая, но не могу остановиться.

— Не смей называть так нашего сына, — чеканю стальным тоном и, взяв вазу за суженное горло, с размаха запускаю ей в Луку.

Он не успевает среагировать и прикрыться, фарфор с мелодичным перезвоном разбивается об его голову, осколки царапают висок и скулу. Лука подскакивает с дивана и, пошатываясь, пятится в сторону выхода.

— Ты больная! — орет на меня грозно, а в его круглых от шока глазах плещется страх. Наглость как рукой сметает. Могу поспорить, он дрожит от паники.

— Убирайся в Сербию, иначе я лично убью тебя! — шиплю я, наклоняясь за отколотым дном вазы.

Острый край вонзается в мою ладонь, разрезает до крови, но я не чувствую боли. Если Лука не сбежит, я травмирую его. И сяду вместе с Даней.

— Николь Николаевна! — взволованно зовет меня Антон Викторович, хватает сзади за плечи, резко задвигает себе за спину, думая, что мне нужна защита.

— Прибью! — повторяю как одержимая.

Я успеваю бросить осколок в Томича, но ему чудом удается увернуться.

Входная дверь распахивается за его спиной, и в дом влетает «грубый» Василий, что дежурил на крыльце. Как дикий бизон, в один прыжок он нападает на Луку, скрутив его и обезвредив, и впечатывает сербского интеллигента мордой в пол.

— Уберите от меня эту психичку, — молит тот, уткнувшись носом в мокрый ворс ковра, заставляя меня рассмеяться сквозь слёзы.

Я судорожно растираю мокрые щеки порезанной ладонью, размазывая кровь по лицу. В состоянии аффекта не замечаю боли.

— Какого хрена у вас здесь происходит, идиоты! — доносится ещё один голос, и я выскакиваю вперед, узнав Громова. — Антон, мать твою! Ты какого черта не следишь…

Мирон осекается и бледнеет, увидев меня. С его губ срываются ругательства, лицо искажается, шрамы становятся заметнее. В пару шагов он оказывается рядом, внимательно осматривает и ощупывает меня в поисках серьёзных увечий.

— Как там Даня? — первое, что спрашиваю у него.

— Охрененно! — раздраженно рычит. — Чуть изолятор не разнес из-за вас. Я с трудом привел его в чувство. Как думаешь, что он сделает, когда узнает, что на тебя напали в его доме? Под охраной здоровых, но тупых дубов, — с укором зыркает на ребят.

— Нет, никто не нападал на меня, — отчаянно кручу головой. — Я сама… его… вазой по виску, — неопределенно взмахиваю рукой, и Громов сжимает мое запястье, оценивая урон.

— Классная семейка, — сокрушенно выплевывает он. — За что вы на мою голову свалились, а? Надо было бросить все и уехать, как и планировал. Два влюбленных психа, чтоб вас! — запрокидывает голову. — Скорую вызовите!

— Не надо, я в порядке. Всего лишь царапина.

— Мамочка, ты поранилась? — среди шума выделяется родной детский голос, успокаивая меня. Макс протискивается сквозь стену собравшихся вокруг охранников, берет меня за руку, мрачно осматривает порез, не пугаясь крови. — Антон Викторович, чего вы стоите! — командует строго, как настоящий офицер. — Несите аптечку, я маме ладонь забинтую.

Растрогавшись, я приседаю к нему, с трепетом и нежностью всматриваюсь в любимое личико. Сынок участливо шепчет: «Больно?» — и заботливо дует на мою рану.

Наконец-то понимаю, на кого он похож. Почему я не видела этого раньше?

Серые глаза, прямые пепельные волосы, серьёзный взгляд исподлобья, военная выправка, твердый характер, обостренное чувство справедливости и большое чистое сердце.

Маленький Богатырев.

Наш с Даней сын. Я всё-таки исполнила его желание.

— Я люблю тебя, мой мальчик, — нашептываю, порывисто обнимая и расцеловывая Макса. Тихо плачу. — Мы с папой тебя очень любим.

* * *

История Мирона Громова — "Подари мне сына! ПРИСЯГА НА ВЕРНОСТЬ"

Глава 41

Данила

— Богатырев, с вещами на выход!

Я подхватываю сумку, срываюсь с места и вылетаю из камеры-одиночки, которая, несмотря на относительный комфорт, организованный по просьбе Мирона, до нервного срыва осточертела мне за эти дни. Молча бреду вслед за охранником по вонючим коридорам изолятора, и кажется, что мы идем невыносимо медленно.

Душа рвется на свободу, к своим. Дома меня ждут жена и сын, при мысли о которых я улыбаюсь как сумасшедший.

За спиной с металлическим скрежетом задвигаются решетки, и я невольно ускоряю шаг.

На выходе мы пересекаемся с начальником СИЗО. Он пожимает мне руку, как хорошему знакомому, которого искренне рад видеть. Не могу ответить ему взаимностью — хочу убраться отсюда как можно скорее.

— Данила Юрьевич, — обращается ко мне полковник с вежливой улыбкой, и я пытаюсь изобразить что-то доброжелательное в ответ. — Мы закрываем ваше дело. Потерпевший забрал заявление, а свидетель отозвал свои показания, — сообщает он невозмутимо, и я теряю дар речи от удивления.

Не верится, что Лука пошел на попятную, да ещё и усмирил свою подставную шавку, которая лжесвидетельствовала против меня. В голове нет ни единой версии, какая сила могла заставить его отступить. Сербский гад всеми правдами и неправдами пытался утопить меня, зная, что с клеймом в виде имеющейся судимости я уязвим перед законом.

Несмотря на хорошее ко мне отношение, адвокат Мирона с трудом добился, чтобы меня освободили до суда под подписку о невыезде, а дальше борьба должна была продолжиться. Второй залет не могли так просто спустить мне с рук. Я рисковал подтвердить статус настоящего рецидивиста, как и предрекала мама Николь.

Неужели все закончилось? И я оправдан? Без последствий и судебной канители…

— Что? — выдавливаю из себя, отмерев.

— Нам нечего вам предъявить. Все обвинения сняты, так что вы можете быть свободны.

— Спасибо, товарищ полковник, — улыбаюсь на этот раз искренне. И с черной иронией добавляю: — Не буду говорить вам «До свидания». Надеюсь, больше не увидимся.

— Не при таких обстоятельствах, — смеётся он, хлопая меня по плечу. — Всего доброго, передавайте Громову привет.