Отпустить 10-го - Хлоя Уолш

Моя мама вызвалась отвезти всех троих в больницу и договорилась с Майком, что я останусь и поддержу Лиззи.

Вот так я очутился напротив Марка Аллена в гостиной Олд-Холл-хауса, где мы оба ждали возвращения сестер.

Он сидел в кресле по левую сторону от камина, а я — по правую.

Я барабанил пальцами по подлокотнику и буравил эту сволочь взглядом в надежде спровоцировать. Меня мало интересовало, какая у кого радужка, но сегодня, после часа созерцания его бездушных глаз, я порадовался, что мне достались карие, а Лиззи — голубые, потому что из-за этого урода зеленые были скомпрометированы для меня раз и навсегда.

Справа, в зоне досягаемости, лежала кочерга, и я, не задумываясь, засунул бы ее ему в задницу, начни он меня задирать.

Одно слово.

Мне хватит.

При мне мерзавец вел себя иначе, чем с Гибсом. Сразу поджимал хвост. Я тысячу раз объяснял родителям: Марк — гребаный агрессор, а все агрессоры по натуре трусы.

Он понимал, что я вижу его насквозь, и нервно отворачивался всякий раз, когда косился в мою сторону и натыкался на вызывающий взгляд. Неуверенность исходила от него почти осязаемыми волнами.

Бонусом, я почти догнал его ростом и в свои неполные тринадцать уступал ему, восемнадцатилетнему, максимум на дюйм.

— Не надоело? — нарушил он враждебное молчание. — Может, прекратишь на меня пялиться?

— Не нравится — уходи, — отрезал я, не переставая буравить его взглядом. — Дверь там.

— Размечтался, — фыркнул Марк. — Вы с сестрой спите и видите, как бы от меня избавиться.

— Потому что мы хорошо разбираемся в людях, — съязвил я. — В отличие от остальных.

— В смысле?

— Тебе на пальцах объяснить?

Терпение у Марка лопнуло.

— Какого черта ты добиваешься, Биггс? Я к тебе не лезу, зато ты меня цепляешь постоянно.

— Ты мне не нравишься, — не стал мудрить я. — Если честно, терпеть тебя не могу. У меня вызывает отвращение все: твоя внешность, манера держаться, говорить, думать, да даже водить машину. — Откинувшись на спинку кресла, я смерил его суровым взглядом. — А еще ты садист и жалкий задира, который получает удовольствие, издеваясь над ребенком, на чьих глаза утонули отец с сестрой. — Я сощурился. — Я был в тот день на борту, придурок, и на похоронах тоже. И отлично все помню. Особенно как ты лыбился, когда мой друг прощался со своим отцом и, на секундочку, моим крестным.

— Покойным крестным, — издевательски ухмыльнулся Марк. — Джо Гибсон давно покойник.

Если он рассчитывал меня спровоцировать, то напрасно. Я только улыбнулся в ответ, чем выбил почву у него из-под ног.

— В этом твоя фишка? — хохотнул я. — Так ты выводишь людей из себя? Целишь в их умерших близких? — Я засмеялся, с наслаждением глядя, как он заливается краской. — Господи, какое же ты ничтожество.

— Да ну? — Подавшись вперед, Марк уперся локтями в бедра и с вызовом сощурил зеленые глаза. — Мне достаточно сказать пару слов, чтобы стереть эту самодовольную гримасу с твоей физиономии.

Усмехнувшись, я отзеркалил его позу.

— Слушаю внимательно.

Марк открыл было рот, но в последний момент передумал и покачал головой:

— Не-а, не стоит напрягаться.

Мой смех стал громче.

— Какой же ты трус!

— Не забывай, что я шестигодок, а ты шестиклассник, — прорычал Марк, свирепо глядя на меня. — Я тебя по стенке размажу, если захочу.

— Не переживай. К моему шестому году ты как раз получишь аттестат. Наверное.

— Считаешь себя самым умным? — зашипел Марк, сжав кулаки. — Помяни мое слово, Биггс: однажды, когда подрастешь, я тебя подкараулю и пущу пулю в лоб.

— Да ну? — Не переставая улыбаться, я взглянул на него в упор и отчеканил: — А может, однажды, когда подрасту, я сам тебя подкараулю и пущу пулю в твой лоб.

Часть тринадцатая

Неизведанная турбулентность

Назад с удвоенной силой

3 марта 2000 года

Лиззи

Все вернулось.

Мамин рак.

Парень моей сестры.

Папино плохое настроение.

Страшная женщина в моих мыслях.

Монстр из кошмаров.

Желание резать запястья.

Всё.

Через две недели после сердечного приступа маму выписали из больницы с очередной операцией в анамнезе и новой битвой впереди.

Родители усадили нас с Кивой перед собой и начали объяснять, где на этот раз опухоль и как оптимистично настроены врачи, однако для меня все звучало как белый шум.

Я не желала ничего слушать.

Не желала ничего знать.

От одного только слова «рак» кожа покрывалась мурашками.

Находиться дома стало невыносимо. В нем снова поселилась печаль, хотя родители из кожи вон лезли, чтобы облегчить нам с сестрой жизнь. С их одобрения Марк практически переехал к нам — поддержать Киву, которая очень болезненно отреагировала на очередной рецидив. Мне разрешали регулярно устраивать ночевки, отпускали на все выходные в Авока-Грейстоунс.

Увы, ничего не помогало.

Я всеми силами стремилась прочь из дома, но потом грызла себя за то, что не хочу проводить с мамой каждую минуту. А ведь должна хотеть: если рак победит, у меня не будет другого шанса.

У меня не будет мамы.

А вместе с ней и дома.

Единственным лучиком света в кромешной тьме оставался мальчик с глазами цвета виски и улыбкой, способной исцелять то, что не под силу никаким таблеткам.

В отличие от меня, Хью не боялся находиться у нас или сидеть с моей мамой, а, наоборот, помогал с энтузиазмом. Его не отпугивал даже мамин изможденный вид.

Если у меня не получалось вырваться к нему, он приходил сам и обязательно с подарком для мамы. Хоть взятая из библиотеки книга, хоть цветок, украденный из сада старика Мёрфи, — главное, Хью никогда не появлялся у нас с пустыми руками.

Вскоре мама начала ждать его визитов с нетерпением. Особенно в те дни, когда не могла встать с кровати. Хью увлекал меня к ней в спальню, мы усаживались в ногах и рассказывали свои новости.

Когда у мамы обнаружили диабет, именно Хью следил, как сиделка учит ее самостоятельно делать уколы инсулина.

Рядом с Хью моя жизнь налаживалась. Он словно заключал мой мирок в ладони и приводил в равновесие, позволяя мне