Наследница пророчества - Анали Сбрана

— Ты — столько эмоций: ужас, потом страх, затем гнев, сменяющие друг друга с невероятной быстротой, а потом все разом, извергающиеся из тебя, как лава… Как ты вообще выдерживаешь столько чувств?

Неужели он и вправду чувствовал все это, исходившее от нее? Она просто не могла этого постичь…

— Ты и вправду умеешь чувствовать эмоции?

— Эмоции — любимый источник питания для демона.

— Я… я думала, ваши едят… — Она не смогла договорить. Ее замутило от одной мысли о том, что это существо может сожрать кого-то заживо.

— О да, некоторые обожают пожирать плоть, разумеется. Боль, агония, страх, когда их добыча еще жива? Для них это истинное лакомство.

— Какого хрена. — Это было жутко. Боги древности, неужели он смотрел на нее и видел еду?

— Не бойся; хоть всплеск твоего страха и восхитителен, с этой стороны тебе от меня нечего опасаться — для демона Эйтн было бы недостойно поддаваться столь низменным порывам. У нас куда более… изысканный вкус.

Сомнительно. Одра закусила щеку изнутри. Надо признать, она не думала, что он прямо сейчас набросится на нее и начнет есть. К тому же, он утверждал, что она нужна ему для каких-то своих целей, верно? Он не мог ее убить. Или, может, он именно этого и добивался — чтобы она потеряла бдительность рядом с ним?

Так или иначе, ее против воли раздирало любопытное желание.

— Изысканный — это как?

— Я предпочитаю страху или тоске другие эмоции. Например… — Он сделал шаг к ней, поднес предмет к носу и сделал медленный, затяжной вдох.

Наконец она смогла разглядеть то, что он держал в руке. Одинокий цветок, края пяти лепестков которого отливали глубоким, насыщенным… ну, такой цвет она видела разве что на самых темных раковинах абалона, или в переливах воронова пера, или однажды — на сверкающих бусах, свисавших с шеи богатого гостя, которому совершенно нечего было делать в Фернуэлле. Темный опал, так она назвала этот драгоценный камень, когда Эмир спросил ее об этом, широко распахнув глаза. При малейшем движении черные лепестки переливались всеми цветами радуги, переливаясь и меняя оттенки в зависимости от того, как на них падал свет.

Возможно, это было самое прекрасное из всего, что она когда-либо видела.

Он медленно покрутил цветок в пальцах.

— Обожание, доверие. — Его прикрытые веки поднялись с опалового цветка и устремились на нее. — Желание.

Одра морщила нос.

— Полагаю, тогда ты обречен на голодную смерть.

Он протянул ей цветок, его рука была совершенно, неестественно неподвижна, так что краски словно замерли, каждый черный лепесток искрился множеством оттенков, всеми цветами разом. Человек никогда не смог бы держать руку так ровно. Даже сейчас пальцы Одры дрожали там, где она цеплялась ими за скамейку по обе стороны от бедер.

— Я принес его для тебя со своей родины — в подарок. Мы называем этот цветок «прима». Завуалированное Королевство вовсе не такое, каким его малюют зенаидцы. И я тоже.

Одра внимательно посмотрела на бутон. Он был прекрасен. И пах божественно — если бы цветок принес не он, она бы с радостью взяла его, попросила Сершу выжать из него духи. Или, может, засушить между страницами книги? Чтобы любоваться им вечно.

Кроме того, насколько ей было известно, он мог оказаться ядовитым на ощупь.

А что, если она примет его, и ее магия снова выплеснется наружу? Высосет остатки жизни из сорванного бутона.

С другой стороны… Обязательно ли ей скрывать от него свою магию? Ее взгляд оторвался от цветка и встретился с его глазами. Вены на его шее напряглись, мускул дернулся на челюсти. Пульс подкатил к самому горлу. Жар пополз по щекам, побежал вниз по груди, скопился в желудке. На мгновение она почувствовала тянущее усилие, некую силу — древнюю магию, которая толкала их навстречу друг другу, притягивая. На долю секунды ей захотелось сделать шаг к нему, принять протянутый цветок, довериться ему…

Да пошло оно всё к черту.

Он демон.

Одра моргнула. Наваждение рассеялось.

Вот чем они занимались ради развлечения. Являлись сюда, перемазанные в грязи, пахнущие потом и кровью, выглядящие так, будто только что сошли с поля боя, и… и предлагали цветы ничего не подозревающим смертным.

— Я пас. Цветы и я — вещи несовместимые. Стать причиной, по которой этот цветок потеряет свою прелесть… это было бы слишком большой трагедией. — Одра бросила взгляд на свои часы. — Впрочем, мне пора уходить, я опоздаю на лекцию.

Разочарование боролось с досадой на его лице, когда он забрал цветок обратно и бережно засунул его в V-образный вырез тренировочной одежды. Он был ходячим воплощением противоречий.

— Беги тогда, семени. — Его голос был напряженным, надломленным. — Делай то, что они велят, подчиняйся их правилам, чтобы к тому моменту, когда они прикажут тебе пожертвовать своей силой, своей жизнью ради них, ты уже привыкла повиноваться приказам.

Одра поднялась со скамейки, стараясь держаться от него как можно дальше, и поспешила — именно поспешила, а не побежала — к выходу. Она остановилась за секунду до того, как поворот тропинки скрыл бы его из виду.

— Сделай мне одолжение? Перестань здесь появляться. У тебя не получится убедить меня уйти с тобой, и видеть тебя я тоже не хочу. — Она заложила косу за ухо. — И все же мне интересно… Заир, верно?

Он ждал.

— Ты чувствуешь вкус моего отвращения? — Не дожидаясь ответа, она выскользнула за дверь.

Но его голос все равно настиг ее, невесть как перелетев через расстояние так, что казалось, будто он стоит прямо рядом с ней и шепчет ей на ухо.

— О, я чувствую вкус самых разных эмоций, исходящих от тебя, и ни одна из них не является отвращением.

Самовлюбленный ублюдок.

ГЛАВА 36

В следующие несколько дней занятия вошли в новое, еще более яростное русло — на инкрамантии студентам запретили использовать тренировочный пергамент и начали обучать начертанию инкр прямо в воздухе с помощью ведущего пальца. Даже ученый Хайле решил поддержать соревновательный дух и задал еще больше эссе, чем обычно, словно это должно было помочь адептам, а не добить их окончательно.

Но ничто не могло сравниться по интенсивности с боевыми тренировками.

Одра стояла в строю, дрожа от холода и ужасаясь предстоящему уроку. Ни обжигающе горячие ванны, ни особая согревающе-охлаждающая мазь Серши не смогли унять боль в мышцах. Одра едва передвигала ноги, и тем не менее вот она — вынужденная терпеть очередное занятие. Даже зная, что до начала испытания Сабли осталось всего три дня,