А ты была хорошей девочкой? - Татьяна Донченко

Подумал о том, что соскучился по ее восхитительной попке. Член вдохновленно оживился, впервые соглашаясь с мозгом. Приятель, не сейчас же!

Соня проснулась и, увидев меня, заулыбалась, выронив соску изо рта. Маленькое, беззубое чудо!

Я подхватил выскользнувший силиконовый кружок, аккуратно протер влажной салфеткой и отложил в карман.

Отстегнул ее от автокресла и посадил в нагрудный эргорюкзак. Так, с самым драгоценным грузом, я и пошел на работу к Рите.

Она уже должна была закончить работу, а я — передать дочь и поехать по своим делам.

Сегодня у меня куча встреч, переговоров, нужно согласовать новые эскизы для коллекции, проверить поставку бриллиантов из Африки. Дел невпроворот, терпеть не могу предновогоднюю суету, согласен в этом с братом.

По пути в офис Риты мы стали объектом всеобщего внимания. Ее коллеги тискали малышку, ворковали над ней, фотографировали на телефоны. Соня отвечала им довольным гулением и улыбками.

А я… я начинал злиться. Ну, хватит уже! Это моя дочь, личное, интимное. Не надо ее так трогать.

Чужие руки казались мне грязными, чужие взгляды — навязчивыми. Но я старался не подавать вида, улыбался, как дружелюбный пес, но все больше походил на овчарку, готовую броситься на любого, кто приблизится к моей дочери слишком близко.

Улыбка окончательно сползла с моих губ, когда я постучал и зашел в офис с гордой табличкой «Романова Маргарита Анатольевна».

Внутри было светло и уютно. Рита всегда умела создать атмосферу красоты и роскоши. Но сейчас я не замечал ничего этого.

Мой взгляд был прикован к одной фигуре.

В кресле напротив Риты сидела женщина. Высокая, статная, с пепельными волосами, собранными в строгий пучок. На ней был элегантный костюм, дорогие украшения. В ее глазах читалась холодная надменность.

Моя мать.

Соня, увидев свою маму, задергала ножками, словно собиралась к ней побежать сама.

А я старался придать голосу как можно больше спокойствия, чтобы не напугать дочь, но все равно прозвучал ужасно:

— Что ты здесь делаешь?

Рита подошла ко мне, я обнял ее, поцеловал, сказав тепло на ушко:

— Привет, любимая.

Жена беспокойно оглядела меня, взяла Соню на ручки и заулыбалась дочери.

Я всегда любовался ею, тем, как она смотрела на нашу девочку. В ее глазах было столько любви, нежности, обожания.

Мои девочки.

Самые дорогие женщины в моей жизни! В отличие от той, что родила меня…

— Повторю вопрос, — сказал я, стараясь говорить твердо, — что ты здесь делаешь?

Мать медленно перевела взгляд с Риты на Соню, будто оценивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, как всегда. Ни единой эмоции, ни единого намека на чувства. Идеальное лицо Романовой.

Она смотрела на внучку сдержанно. Не ласкала взглядом, не пыталась потрогать. Просто рассматривала, словно экспонат на выставке.

Мне показалось, что она хотела подойти ближе, лучше рассмотреть Соню, увидеть черты нашей семьи в ее маленьком личике. Но, видимо, посчитала это недостойным для себя. Эмоции — не в духе Романовых.

— Хотела пригласить вас на семейный ужин в этот Новый год, — как ни в чем ни бывало заявила она.

Я брезгливо фыркнул.

— У нас будет семейный ужин, но без тебя.

— Новый год — это семейный праздник. Разве вы не хотите, чтобы у дочери была бабушка и дедушка?

— Прости, но нет. Лучше без них совсем, чем с такими, как вы.

Я видел, как Рита, держа на руках Соню, осторожно наблюдает за нами. Ее лицо выражало беспокойство. Она понимала, что этот разговор может вылиться во что угодно, и волновалась за меня.

— Ром… не рычи? — тихо проговорила она только мне одному. Я взял ее за руку, успокаивая. Это я еще даже не начинал рычать. Она это знала.

Мать, не обращая внимания на Риту, предприняла последнюю попытку:

— Твой отец болен.

— Он мне не отец, скорее донор спермы.

Лицо матери исказилось, как будто от удара, но мне было все равно. Я хотел, чтобы она поняла, как сильно она нас ранила. Когда выбрала сторону мужа, а не детей. Своих собственных сыновей.

— Да, так, пожалуй, тоже оскорбительно, — продолжал я, контролируя себя, чтобы не напугать дочь. — Донор дает свою ДНК, но дальше не появляется в жизни ребенка и не отравляет его жизнь. Он даже хуже донора. Хуже, потому что ты позволяла ему делать все, что он хотел. И теперь взывать к моей совести, к чувству долга, «немного не честно», мягко говоря…

Рита взяла мою руку в свою. Ее прикосновение было теплым, успокаивающим.

— Ром, пожалуйста, не надо, — прошептала она, глядя мне в глаза. — Не стоит тратить на это свои нервы.

Но я не мог остановиться.

— Я просто хочу, чтобы она поняла, — сказал я, глядя в лицо матери, — что лучше бы их не было в моей жизни. Просто… не было. И не надо мне тут рассказывать про семейные ценности. Вы понятия не имеете, что это такое.

Мать молчала. Казалось, ее не трогали мои слова. Она смотрела на меня свысока, словно я был ничтожным насекомым, не достойным ее внимания.

— Я так и знала, что ты злопамятный, неблагодарный сын, — наконец произнесла она. — Дима нас простил и позволил общаться с внуками.

— Я не Дима, — предупредил я.

Брат всегда был мягче и лояльней к ним. Я — нет. И никогда не буду. Где они были, когда меня арестовали? Когда грозил срок?

Отец с его связями мог легко подключиться и помочь. Но он предпочел как можно скорее замять новости в прессе и сетях, чтобы, не дай бог, не всплыло его имя. Вот что его на самом деле заботило.

Уверен, лучшим подарком для него было бы не воссоединение с семьей и не знакомство с внучкой, а мой отказ от фамилии.

Мать поднялась с кресла.

— Жаль, что мне не удалось до тебя достучаться.

— И впредь больше не пытайся сделать это через мою жену. Она на моей стороне.

— Прощайте, Маргарита. Роман.

И, не прощаясь с Соней, вышла из кабинета.

Я тяжело дышал.

Злость все еще клокотала во мне, но постепенно отступала, уступая место опустошенности.

Рита крепко обняла меня.

— Все хорошо, — прошептала она, прижимаясь ко мне, — все хорошо. Она ушла. И больше не вернется.

— Спасибо, изумрудик, — сказал я, прижимаясь к ней и Соне. — И мини-изумрудик.

Я поцеловал дочку в макушку, прикрыл глаза.

— Тебе нужно как-то попытатся его простить… Их обоих, — прошептала Рита.

Я помотал головой.

— Они — твои родители.

— Твой отец был для меня бо́льшим родителем,