Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера - Ксения Маршал

отношениям не место. Еще раз увижу – оштрафую. Два дисциплинарных взыскания, и я имею полное право уволить сотрудника, никакая трудовая инспекция и суд тебе не помогут, – под конец он сбивается с официального тона и едва ли не рычит.

– Благодарю за совет, – отвечаю, не скрывая язвительности. – К слову, это были довольные клиенты, подошедшие выразить свое почтение. Уж очень мой кофе понравился, знаете ли. В следующий раз сразу отправлю их к книге жалоб и предложений. – Восемьдесят девять рублей с вас. Наличные или карта?

Глеб демонстративно достает прямоугольник бархатисто-черного цвета.

– Мне не нравится, что ты снова объявилась в моей жизни, – важно сообщает он. И от явного предупреждения в голосе Глеба у меня волоски на руках поднимаются дыбом. Что же все-таки ему наговорила Эмма Викторовна? – Знай, если в кофейнях что-то пойдет не так или случится какой-нибудь форс-мажор, ты будешь первой, на кого я укажу полиции и своей службе безопасности. Учитывая твои прежние заслуги, это вовсе не удивительно.

Широко улыбаюсь гаду и иду варить очередную порцию кофе. Плюнуть в нее, что ли? Эх, если бы это мне помогло, непременно опустилась бы до подобного. А так приходится кипеть изнутри, обжигаясь о собственные негативные чувства, но не давая гневу выйти наружу. Не дождется Арсеньев взаимных претензий! Нам делить нечего. Дочь с возможным дефектом их семейке не нужна, а я прекрасно справлюсь и без их помощи. Буду любить Вику и за двоих, и за троих, да хоть за весь белый свет! На это меня точно хватит. А Арсеньевы пускай варятся в своем благородстве (исключительно по крови) и гордятся идеальными медицинскими картами. Мы же, простые люди, как-нибудь подальше будем. Очень нужно прозябать в тени их величия…

– Ваш кофе, – аккуратно двигаю стаканчик по стойке. – Хорошего дня, – стараюсь звучать предельно вежливо и не давать истинным чувствам прорываться наружу. Хотя, не уверена, что у меня хорошо получается. Все же я не профессиональная актриса и никогда не училась «держать» лицо.

В какой-то момент наши с Глебом пальцы соприкасаются. От чего меня прошивает сильнейшим разрядом тока, и я дергаюсь от неожиданности. Стаканчик с горячим напитком опрокидывается, и темно-коричневые брызги летят прямо на пиджак бывшего, щедро окропляя светло-серую ткань.

– Твою мать, Лер-ра! – рычит Арсеньев, а в его взгляде столько неприкрытой ярости, что я невольно сжимаюсь вся.

Что я наделала, блин!

– Прости-прости! – я начинаю суетиться и прямо через прилавок пытаюсь вытереть бумажными салфетками пятно.

Конечно же ничего не получается! Глеб звереет. Это заметно по с силой поджатым губам, подрагивающим крыльям носа и ходящим желвакам. Первый раз его таким вижу. Точнее, он и раньше, бывало, злился, но уж точно не на меня. А теперь я на собственной шкуре понимаю, каково это – сделаться объектом Арсеньевского гнева. От колоссального напряжения и страха меня начинает потряхивать. Не успела от визита коллекторов отойти, как на тебе, Лерочка, новое потрясение. И нафига Глебу было меня трогать?

– В подсобку веди, – с тихим рыком подсказывает он.

Чувствую кожей чужой интерес. Наверняка все сейчас на нас пялятся и с жадным любопытством ждут продолжения. Киваю Насте, стоящей с выпученными глазами и выражением вселенского сочувствия на миловидном лице, и открываю для Арсеньева дверь.

– Мелкая месть, кстати, – бросает он свысока, сдирая с плеч пиджак.

Бросаю короткий взгляд на торс бывшего, облепленный рубашкой. И хотя, между тканью и телом, которое я знаю как свои пять пальцев, гуляет воздух, все равно при каждом малейшем движении рубашка обрисовывает мощные, литые мышцы и идеальные формы. Ни грамма жира, одни лишь мускулы под гладкой кожей – хоть на обложку спортивного журнала фотографируй.

«В том числе и за это Арсеньева так любят женщины» – напоминаю себе о насущном, чтобы не начать пускать слюни на предателя. А любоваться можно и Ченингом Татумом в каком-нибудь фильме – все не так опасно для душевного состояния.

– Намекаешь, что нужно было плюнуть тебе в кофе? – отзываюсь зачем-то. – Или подсыпать слабительного?

На этих словах Глеб резко тормозит, дергает меня за руку и толкает к стене. Прижимает собственным телом, расставив ладони по сторонам от моей головы и нависая свирепой скалой сверху. Не пошевелиться, в том числе и от страха. Через тонкую ткань белоснежной рубашки я чувствую исходящий от Арсеньева жар. Почему-то в этот же миг пусто становится в голове, мозги заволакивает туманом, а в животе все скручивается в узел. Настоящее и прошлое перемешиваются, сливаясь в дурманный коктейль.

Яркие голубые глаза так близко, что я легко рассматриваю каждую знакомую черточку. Я в точности знаю, каковы были бы наощупь щеки с резкими скулами, если бы я сейчас положила на них ладони. И поэтому я до онемения в пальцах сжимаю края рабочего фартука, чтобы не наделать глупостей. Дышу глубоко, но в нос пробирается запах Глеба. Такой знакомый и такой неуловимо чужой. Словно поменялась всего одна нотка, но именно это порушило всю композицию. Сделало ее слишком далекой.

Четко очерченные губы Арсеньева так близко к моим, что мне начинает казаться, что он вот-вот меня поцелует. Кожу покалывает. Нервно облизываю свои.

– Плюнула ты мне в душу, Ромашкина, – вместо этого хмыкает как-то устало Глеб. А на задворках сознания бьется мысль, что это он еще не знает про дочь.

«И не узнает!» – обещаю твердо самой себе. Его семейка дала денег на аборт, так что с того самого момента моей девочки для них не существует.

Арсеньев отпускает меня также внезапно, как и схватил. От полученной свободы кружится голова, и мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Это еще кто кому… – бормочу в сторону.

Специально не произношу фразу громко, чтобы не пускаться в разборки. Для меня все давно решено, а ворошить прошлое – лишь бередить едва затянувшуюся рану. Больно и незачем.

– Ты что-то сказала?

– Нет, Глеб Максимович, – отзываюсь предельно вежливо. Пора напомнить ему, да и самой себе, кем отныне мы друг другу приходимся. Босс и подчиненная, и ничего более. – Вам послышалось. Пришли. Давайте ваш пиджак, я застираю пятно.

– Испортишь окончательно, вычту все до копейки из твоей зарплаты, – предупреждает Арсеньев, не спеша отпускать одежку. Так мы и стоим, вцепившись с разных сторон в пиджак и сверля друг другу взглядами.

– Я услышала вас. Можете пока посидеть