Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— И?

— И разобраться, можно ли прекратить это сразу или придется делать вид, будто я тоже часть их спектакля.

— Вы только что стали моей женой. Уже поздно делать вид, что вы не часть спектакля.

— Ошибаетесь. Я стала частью сцены, а не их сценария.

В дверь тихо постучали.

Мы оба одновременно повернули головы.

— Войдите, — сказал Рейнар.

В комнату проскользнула пожилая сиделка в темном платье. Седые волосы затянуты в тугой узел, лицо бесцветное, глаза опущены. На подносе — чашка, флакон и маленькая стеклянная рюмка.

— Вечерний настой, милорд, — пробормотала она.

Я шагнула к ней раньше, чем она успела подойти к креслу.

— Поставьте.

Женщина вздрогнула и бросила взгляд на Рейнара. Не на меня. На него. Значит, меня в этом крыле пока считают временной помехой.

— Поставьте, — повторил он.

Она подчинилась.

Я взяла флакон, рассмотрела на свет. Янтарная жидкость, мутноватая у дна. Понюхала. Та же сладость, прячущая что-то тяжелое и усыпляющее.

— Вы это пьете каждый вечер?

— Почти.

— После него сильнее клонит в сон?

— Да.

— Слабость в ногах усиливается?

— Да.

— Ясность в голове?

Он помолчал секунду.

— Иногда будто вату набивают в череп.

— Приступы чаще до него или после?

Сиделка побледнела. Очень медленно, но заметно.

— Милорд принимает ровно то, что назначено мастером Орином, — сказала она, не поднимая глаз.

— Я не вас спрашивала.

— А я отвечаю, потому что вы не имеете права…

— Ошибаетесь, — перебила я. — С этого дня имею. Я его жена.

Слово далось мне легче, чем следовало бы. Наверное, потому что в данной комнате оно звучало не как романтика, а как допуск к телу пациента.

Сиделка наконец подняла на меня взгляд. Там не было ненависти. Только привычный страх человека, который слишком долго служит системе и уже не понимает, где заканчивается приказ и начинается преступление.

— Выйдите, — сказал Рейнар.

Она тут же поклонилась и исчезла.

Я посмотрела на флакон, потом на него.

— Сегодня вы это пить не будете.

Он откинулся на спинку кресла.

— Вот так сразу?

— Вот так сразу.

— А если ночью меня начнет ломать так, что вы пожалеете о своей самоуверенности?

— Тогда я увижу чистую картину без вашей сладкой дряни из бутылки.

— А если мне станет хуже?

— Вам и так хуже. Просто в этом доме это называют стабильностью.

Он долго молчал. Потом спросил:

— Почему вы так уверены?

Я поставила флакон обратно на поднос.

— Потому что я слишком много раз видела людей, которых медленно выключали не ножом и не ядом, а грамотно подобранной заботой. Человек пьет то, что должен. Слабеет. Теряет уверенность в собственной памяти. Злится. Потом начинает сомневаться в себе. Потом окружающие называют его сложным, тяжелым, нестабильным. И очень удобно перестают спрашивать, чего он хочет сам.

Рейнар смотрел на меня не мигая.

— Вы говорите так, будто уже кого-то не успели спасти.

В груди на секунду неприятно потянуло. Память о старом мире ударила быстро и точно: реанимационный свет, слипшиеся от пота волосы на лбу, чужая рука, которую не удалось удержать в жизни. Я не отвела взгляд.

— Именно поэтому я и говорю так.

Он медленно кивнул. Не в знак согласия. Скорее признавая цену фразы.

— Хорошо, — сказал он. — Сегодня я не пью настой.

— И никто, кроме меня, не дает вам ничего до утра.

— Смелое решение для женщины, которую в этом доме еще даже слуги толком не боятся.

— Ничего. Освоятся.

Я оглядела комнату снова, уже иначе. Кровать. Столик с флаконами. Ширма. Кресло. Запертый шкаф. Камин. Здесь не хватало хаоса обычной болезни. Не хватало той беспомощной правды, которая всегда оставляет следы: скомканных простыней, чашек у кровати, случайных лекарств, признаков настоящей борьбы за жизнь. Здесь все было слишком организовано. Слишком красиво для затяжного недуга. Слишком удобно для надзора.

— Где спят сиделки? — спросила я.

— По очереди в соседней комнате.

— Больше не будут.

— Вы любите приказы.

— Я люблю контроль, когда речь о подозрительном лечении.

Он чуть склонил голову.

— И где же будете спать вы, моя внезапная спасительница?

— Не льстите себе. Пока вы моя внезапная медицинская проблема.

— Это почти романтично.

— Не для меня.

Я распахнула шторы на одном из окон. В комнату хлынул серый вечерний свет. Рейнар поморщился, но промолчал.

— Свет вам мешает?

— Нет. Мне мешает то, как уверенно вы уже хозяйничаете.

— Привыкайте. Я собираюсь мешать здесь всем.

Он прикрыл глаза на секунду и вдруг сказал устало, почти беззащитно:

— Если вы ошиблись, вы убьете меня быстрее, чем они.

Я посмотрела на него внимательно.

— Нет. Если я ошиблась, я признаю это первой. В отличие от ваших домашних благодетелей.

Он снова открыл глаза.

— У вас отвратительная манера звучать убедительно.

— А у вас отвратительная привычка выживать назло. Видимо, поэтому мы пока терпим друг друга.

Снаружи, в галерее, послышались шаги. Кто-то замедлил ход у двери, но не вошел. Проверяли. Слушали. Ждали, как пройдет первый час новой семейной жизни.

Пусть ждут.

Я взяла поднос с флаконом и подошла к камину.

— Что вы делаете? — спросил Рейнар.

— Проверяю, насколько сильно меня возненавидят в этом доме до утра.

И, не давая себе времени на красивый жест, просто вылила вечерний настой в огонь.

Пламя вздрогнуло, зашипело, вспыхнуло на секунду выше.

В комнате запахло горькой сладостью и чем-то паленым.

Рейнар молчал.

Я обернулась.

Он смотрел на меня так, будто впервые за очень долгое время увидел не жалость, не расчет и не страх.

Проблему.

Очень живую проблему.

— Ну что? — спросила я. — Уже жалеете, что дали согласие сами?

Его губы дрогнули.

— Еще не решил.

— Решайте быстрее. Завтра я начну задавать неудобные вопросы уже вслух.

— Вы и сегодня неплохо справлялись.

— Сегодня я только вошла в дом как жена. Завтра войду как врач.

Он задержал на мне взгляд еще на секунду дольше, чем было нужно.

— Тогда, миледи, — сказал он тихо, — молитесь, чтобы вы действительно знали, что делаете.

Я поставила поднос на стол и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я никогда не молюсь перед работой, Рейнар. Я собираю данные.

И только после этого я наконец поняла одну очень важную вещь.

Я вошла в эту комнату как женщина, которую насильно сделали частью чужого брака.

А вышла из первого часа рядом с мужем уже с другим ощущением.

Передо мной был не обреченный мужчина.

Передо мной был плохо, грамотно и очень выгодно испорченный пациент.

Глава 4

Женой пациента меня сделали, но послушной вдовой я быть отказалась

Утро в восточном крыле началось