Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

как именно подводят ноги. Во-вторых, я осмотрю соседнюю комнату сиделки и этот ваш запертый шкаф. В-третьих, поговорю с теми, кто носит вам лекарства. По отдельности. В-четвертых, добуду старые записи о смерти вашей жены.

— Вы умеете начинать день скромно.

— Я умею работать быстро, когда вокруг слишком много желающих, чтобы пациент не поправился.

Он долго смотрел на меня, потом медленно откинулся на подушки.

— А если я скажу, что хочу покоя?

— Не поверю.

— Почему?

— Потому что у людей, которые хотят только покоя, не бывает таких глаз, когда их тетка теряет власть над разговором.

На этот раз он действительно усмехнулся. Коротко. Хрипло. Настояще.

Я отметила это без лишней сентиментальности. Просто как симптом: пациент пока не умер, цинизм сохранен, реакция на раздражитель живая.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, вы не сбежали и не собираетесь становиться послушной вдовой заранее. Что дальше?

Я подошла к кровати и посмотрела на него сверху вниз.

— Дальше я сделаю то, чего здесь не делал никто. Начну относиться к вам как к живому человеку, а не к выгодному промежуточному состоянию.

Он не отвел взгляда.

— Опасная формулировка.

— Для кого?

— Вы слишком часто задаете этот вопрос.

— Потому что ответ почти всегда один и тот же.

— И какой же?

Я чуть склонилась к нему.

— Для тех, кто привык распоряжаться чужой слабостью как своей собственностью.

Снаружи снова прошли чьи-то шаги. Восточное крыло жило настороженно, прислушиваясь к каждому лишнему слову. Пусть. Мне даже нравилось, что новости здесь, скорее всего, разлетаются быстрее, чем зараза в плохом отделении.

Я выпрямилась.

— Итак. Встаете сами или будете спорить еще пять минут для приличия?

Рейнар прикрыл глаза на секунду, будто выбирая между гордостью и благоразумием. Потом откинул одеяло.

— Вы невыносимы.

— Знаю. Но сегодня это, кажется, единственное по-настоящему полезное качество в этом доме.

Он поставил ноги на пол. Я уже видела, как напряжется его челюсть через секунду, как дрогнут мышцы бедра, как тело попытается напомнить ему, кто здесь хозяин. Но теперь у него был не только привычный набор боли и злости.

Теперь рядом стояла я.

И послушной вдовой при его кровати я не собиралась становиться ни для него, ни для этого дома, ни для тех, кто слишком рано решил, что его судьба уже оформлена.

Глава 5

В его комнате пахло не смертью, а тем, что смертью прикрывают

Рейнар встал с той холодной, молчаливой яростью, на которой мужчины его склада, кажется, держатся дольше, чем на здоровье. Я не подхватила его сразу. Ненавижу, когда помощь превращают в унижение. Сначала смотрю, где у человека предел, и только потом вмешиваюсь.

Он выпрямился, сжал пальцы на спинке кровати и несколько секунд просто стоял, пережидая, пока тело договорится с упрямством. Я смотрела внимательно: правая нога действительно отзывалась хуже левой, но не как при грубом параличе. Скорее остаточная слабость после длительного обездвиживания, усиленная препаратами, которыми его методично глушили. Дыхание участилось, по виску скатилась тонкая капля пота, но сознание оставалось ясным.

— Голова кружится? — спросила я.

— Немного.

— Тошнота усилилась?

— Нет.

— Темнеет в глазах?

— Только от вашего допроса.

— Прекрасно. Значит, нервная функция у вас не отмерла.

Я подошла ближе и все-таки подставила руку под его локоть. Не потому, что он просил. Потому что мне нужно было почувствовать, как распределяется вес, где именно тело подводит сильнее, насколько быстро включается тремор. Рейнар на секунду напрягся, будто само прикосновение стоило ему отдельного раздражения. Но руку не сбросил.

— Осторожнее, — сказала я.

— Это вы сейчас мне или себе?

— Себе. Не люблю, когда тяжелый пациент падает до того, как я успею понять, что им с ним делали.

— Очаровательно.

Мы сделали три шага от кровати до окна. Для здорового человека — ничто. Для него это был почти вызов на дуэль с собственным телом. Но главное я увидела: слабость не везде одинаковая. Не хаос. Не расползающаяся катастрофа. Система, которую кто-то очень старательно поддерживал на нужном уровне.

— Садитесь, — сказала я, когда он дошел до кресла у окна.

— Приказ?

— Медицинский. И не провоцируйте меня в моменты, когда у вас дрожат ноги.

Он сел. Медленно, сдерживая дыхание, но без посторонней помощи. Я отметила, как после нагрузки в его взгляде не появилось помутнения, которое вчера так упорно описывал Орин. Только усталость и злость. Оба признака мне нравились больше, чем удобная вялость пациента, которого заранее приучили не сопротивляться.

— Теперь шкаф, — сказала я.

— Вы всегда так бодро переходите от человека к имуществу?

— Только когда подозреваю, что имущество расскажет о человеке честнее, чем его родственники.

Шкаф стоял в углу, темный, запертый, с простым медным ключом, который, разумеется, никто не оставил снаружи. Я осмотрела замок, потом повернулась к Рейнару.

— Ключ у вас?

— Был у сиделки. Потом, вероятно, у Орина. Или у тетки. В зависимости от того, кто сильнее боялся, что я встану и начну интересоваться своей жизнью.

— Лестно, что они так высоко ценят собственную безопасность.

Я дернула дверцу. Бесполезно. Потом присела и осмотрела нижнюю панель. Пыль у ножки была стерта совсем недавно. Значит, шкаф открывали. Не декоративный предмет. Рабочий.

— У вас здесь все хранится как улики, — пробормотала я.

— Возможно, потому что так оно и есть.

Я выпрямилась и огляделась. Медицинский столик. Стол. Письменный прибор. Каминная полка. Люди прячут ключи в банальных местах, особенно если уверены, что больной не станет искать. На третьей попытке я нашла маленький медный ключик в фарфоровой коробке под сухими ветками лаванды. Даже не изобретательно. Просто нагло.

— Вас тут держали за беспомощного идиота, — сказала я.

— И, похоже, частично преуспели.

— Нет. Если бы преуспели, ключ лежал бы еще ближе.

Замок открылся с тихим щелчком. Внутри оказалось не белье и не одежда, как полагалось бы нормальному шкафу в спальне. Верхняя полка была заставлена коробками с пузырьками, склянками и несколькими запечатанными пакетами с порошками. Ниже — стопка тетрадей, перевязанных шнуром. На самом дне — деревянный лоток с использованными ампулами и пустыми стеклянными трубками. Я выругалась себе под нос.

— Что там? — спросил Рейнар.

— То, что очень не хотели показывать жене. И, подозреваю, хозяину тоже.

Я начала сверху. Первая коробка — запасы того самого вечернего настоя. Вторая — ампулы с прозрачной жидкостью без маркировки. Третья — порошки с пряным, почти сладким запахом, которым удобно маскировать угнетающие вещества. Я поставила коробку на стол, открыла одну из тетрадей.

Почерк был не тот, что в книжке на медицинском столике. Более быстрый. Иногда неровный. И явно принадлежал не Орину.