Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— То есть красиво молчать у кровати, пока вы решаете, сколько еще он должен быть удобным?

Ее пальцы сжались на чашке.

— Я начинаю сомневаться, — сказала Марвен, — что вы в принципе способны понимать доброе отношение.

— А я уже не сомневаюсь, что вы называете добрым отношением все, что никому не мешает.

Орин подался чуть вперед.

— Миледи, я скажу прямо. Если сегодня к вечеру милорду станет хуже после самовольной отмены настоя, ответственность будет на вас.

— Прекрасно. Тогда и улучшение тоже будет на мне.

— Вы слишком легкомысленны.

— Нет. Это вы слишком долго работали в доме, где никто не сверял ваши слова с реальностью.

Марвен поднялась. Плавно, без лишней резкости. Самые опасные женщины всегда двигаются так, будто и ярость у них тоже воспитанная.

— Я дам вам один совет, — сказала она. — Не путайте новое положение с властью. Вас привели сюда не для того, чтобы вы что-то меняли.

Я тоже встала.

— Вот именно это в вашей семье мне особенно нравится. Вы постоянно произносите вслух то, что нормальные люди стараются скрывать хотя бы из приличия.

Она подошла ближе.

— Вы не знаете, на что способны, если перестанете быть удобной.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Ошибаетесь. Я слишком хорошо знаю, на что способны такие, как вы. Именно поэтому и не собираюсь быть удобной.

Тишина стала плотной. Орин понял, что разговор уже не спасти ни мягкостью, ни профессиональным тоном, и сменил тактику.

— Ладно, — произнес он. — Оставим характер. Поговорим о фактах. Лорд перенес сильнейшее нервное потрясение после смерти жены. На этом фоне начались приступы, мышечная слабость, нарушения сна, эпизоды спутанности сознания. Несколько раз он падал. Один раз потерял речь почти на сутки. Дважды не узнавал людей. И да, если хотите знать, без моей схемы он действительно мог бы давно умереть.

Я слушала внимательно. Не слова. Структуру лжи.

— Когда был первый эпизод потери речи? — спросила я.

— Весной.

— После какого препарата?

Он на долю секунды замолчал.

— Это некорректный вопрос.

— Нет, это как раз единственный корректный вопрос во всем этом доме.

— Приступы не зависят от препарата.

— Тогда вы легко сможете показать мне все записи по дням и дозировкам.

— Не все бумаги касаются вас.

— Касаются. После вчерашней свадьбы — очень даже.

Марвен снова вмешалась:

— Вы намеренно раздуваете конфликт.

— Нет. Я просто не люблю, когда мне врут в медицинской части. В личной, кстати, тоже.

Орин поставил ладонь на спинку кресла. Длинные пальцы, чистые ногти, ровное дыхание. Человек держал себя прекрасно. Слишком прекрасно для того, кто уверен в своей правоте. Обычно искренне правые люди злятся свободнее.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, вы хотите доказательств. Вы их получите. Я покажу вам часть записей после ужина. Но при одном условии: никакой самовольной отмены дневной схемы. И сегодня вечером милорд принимает хотя бы половину дозы.

— Нет.

Он даже не сразу понял.

— Простите?

— Нет. Ни половины. Ни четверти. Ни капли. Пока я не пойму, чем вы держите его в том состоянии, которое вам так нравится.

Марвен уже не пыталась изображать светскую сдержанность.

— Вы ведете себя как дура, которой впервые дали иллюзию власти.

Я улыбнулась.

— Наконец-то что-то честное.

Она шагнула так резко, что юбка хлестнула воздух.

— Я предупреждала тебя, Орин. Она слишком быстро стала проблемой.

Вот так. Без «миледи». Без масок. Приятно, когда люди в нужный момент сами снимают с себя приличия.

— А я предупреждала себя, — сказала я, — что в этом доме меня попытаются сначала приструнить, потом запугать, а если не выйдет — объявить безумной. Вы удивительно предсказуемы.

Орин поднял руку, останавливая Марвен не словом, а привычкой. Значит, между ними давно распределены роли: она давит, он смазывает последствия.

— Давайте иначе, — произнес он. — Вы получили брак, крышу, имя рода и доступ к тому положению, о котором женщина вашего происхождения не могла бы мечтать.

Я даже не села. Просто посмотрела на него сверху вниз так, словно он только что добровольно расписался в собственной мерзости.

— Знаете, мастер Орин, люди вроде вас всегда ошибаются в одном. Вы уверены, что если женщине подсунуть красивую клетку, она обязана начать называть решетку украшением.

Он побледнел. Совсем слегка. Но я увидела.

— Вы неблагодарны, — сказал он.

— Нет. Я просто умею отличать подарок от сделки, где меня заранее посчитали расходом.

Марвен отвернулась к камину, словно еще секунда — и она швырнет в меня чайником. Жаль. Было бы хоть какое-то разнообразие.

— Можете идти, — произнесла она холодно. — Но не обольщайтесь. Дом не станет жить по вашим правилам.

Я взяла со столика пустую чашку, понюхала ее и поставила обратно.

— Дом, может быть, и нет. А вот его больной хозяин уже начал.

И вышла раньше, чем они нашли бы новую форму угрозы.

В коридоре меня ждала Мира. Лицо у нее было белее обычного.

— Госпожа…

— Что?

— В восточном крыле опять были слуги. Много. И леди Марвен посылала туда свою камеристку.

Я остановилась.

— Когда?

— Пока вы были здесь.

— Кто входил к милорду?

— Я не знаю. Дверь закрывали.

Я уже шла быстрее, чем требовали приличия. Подол темного платья цеплялся за ковер, в висках начинало неприятно стучать. Если они решили обойти меня через прислугу, я слишком рано переоценила их сдержанность. А это значит, либо у них дрогнули нервы, либо ночью без настоя Рейнар показался им опаснее, чем хотелось.

— Госпожа… — Мира почти бежала следом. — Может, позвать кого-то?

— Кого? Еще одного человека, который скажет мне быть благодарной? Не надо.

Галерея восточного крыла встретила меня тишиной. Слишком аккуратной. Такой, какая бывает после поспешной суеты, которую уже успели спрятать, но не успели забыть. У двери в спальню Рейнара никого не было.

Я распахнула створку без стука.

Комната оказалась пуста.

Кровать смята. Кресло у окна сдвинуто. На полу у письменного стола — разбитый стеклянный пузырек, тонкая лужица прозрачной жидкости и резкий сладковатый запах, от которого у меня мгновенно сжалась челюсть.

— Черт.

Я шагнула к столу и увидела следы борьбы не в привычном смысле — не перевернутую мебель и не кровавый хаос, — а в мелочах. Сдвинутый подсвечник. Упавшая салфетка. След от ладони на краю столешницы, будто кто-то резко оперся, потеряв равновесие. И главное — дверь в смежную комнату, которую раньше держали закрытой, теперь была приоткрыта.

Я вошла туда и сразу увидела его.

Рейнар лежал поперек узкой кушетки, в той самой комнате, где, по словам слуг, ночевали сиделки. Он был без сознания.

Нет, не так.

Не в обычном сне. Не в истощении. В той опасной, чужой