Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

Рейнар напрягся.

— Дайте.

Я подошла и вложила тетрадь ему в руки. Он пролистнул несколько страниц, остановился, и лицо у него стало жестче.

— Моей первой жены, — сказал он.

Я молча ждала продолжения.

— Элиза вела записи. Не дневник. Наблюдения. Она всегда записывала, если что-то казалось ей странным.

— Умная женщина.

— Поэтому ей не стоило умирать так рано.

Сказано было ровно. Почти безэмоционально. Но слишком уж ровно. Так говорят люди, которые уже научились держать боль за зубами, потому что иначе она начнет говорить вместо них.

— Что там? — спросила я мягче.

Он не ответил сразу. Только листал, и чем дальше, тем мрачнее становилось его лицо. Потом протянул тетрадь мне.

— Читайте вслух.

Я оперлась бедром о край стола и начала.

Первые записи были обрывочными: даты, имена слуг, упоминания о спорах с теткой, странных настоях, которые Орин настаивал принимать «для укрепления нервов», раздражении после семейных ужинов. Потом шли заметки о том, что после некоторых вечерних напитков Рейнар наутро не помнил разговоров. Еще — о приступах после приема лекарств, а не до них. О том, что слабость в ногах усиливалась именно в те дни, когда он пытался больше двигаться. И о том, что тетка всякий раз становилась необычайно ласковой, когда состояние хозяина снова ухудшалось.

Очень интересная семья.

Я перевернула еще несколько страниц — и нашла фразу, написанную с нажимом, так, что перо почти прорвало бумагу:

«Если со мной что-то случится, искать надо не болезнь, а того, кому выгодно, чтобы домом управляли через постель Рейнара, а не через самого Рейнара».

Я подняла глаза.

Он смотрел на тетрадь, а не на меня.

— Она знала, — сказала я.

— Она подозревала.

— И умерла после этого?

— Через три недели.

— Как?

Рейнар провел пальцами по странице, словно едва сдерживался, чтобы не смять бумагу.

— Сказали, лихорадка. Быстрое воспаление. Орин уверял, что сделать было ничего нельзя.

Я закрыла тетрадь.

— И вы поверили?

— Тогда — да.

— А потом?

— Потом у меня начались мои приступы.

Мы молчали несколько секунд. Достаточно, чтобы все детали сложились в неприятную, но уже слишком ясную линию. Элиза заметила схему. Элиза умерла. После этого начал сдавать сам Рейнар. Не сразу под нож. Не прямо. Намного умнее.

Я вернулась к шкафу и вытащила еще одну тетрадь. Эта была уже не женская — техническая, сухая, со списками дозировок и краткими пометками о реакции пациента. Кто-то вел параллельный журнал. Неофициальный. Без подписи. Но с понятной логикой: сколько дать, когда усилить, в какой день после нагрузки увеличить ночной настой. Почерк незнакомый, но несколько букв подозрительно напоминали записи в медицинской книжке с общего столика.

— Орин, — сказала я.

— Уверены?

— Почерк можно менять, привычки — сложнее. И потом, кому еще нужно было вести тайный журнал дозировок отдельно от красивой версии для семьи?

Я перевернула страницу и похолодела.

Там была запись трехдневной давности.

«После церемонии брак завершен. Увеличить вечерний объем вдвое на случай чрезмерной активности милорда. Жена должна быть введена в курс постепенно. При сопротивлении — успокаивающий настой».

Я перечитала строку второй раз, медленнее. Потом третий.

— Вот суки, — сказала я спокойно.

Рейнар поднял голову.

— Что?

Я подошла и протянула ему тетрадь открытой на нужной странице. Он пробежал глазами несколько строк. На мгновение его лицо стало таким неподвижным, что я почти испугалась не гнева, а той точности, с которой человек может в этот момент начать убивать.

— Значит, жена должна была быть «введена в курс»? — спросил он тихо.

— Похоже, вас собирались спокойно продолжать глушить уже при официальной сиделке с кольцом на пальце. А если бы я заартачилась, меня бы тоже сделали удобнее. Настоем. Очень семейно.

Он отложил тетрадь на колени и некоторое время ничего не говорил.

Потом спросил:

— Вы все еще хотите утверждать, что это не болезнь?

— Нет. Это именно болезнь. Просто не ваша. Болезнь власти, которая слишком долго жила без сопротивления.

В дверь постучали.

Я мгновенно закрыла шкаф и сунула тетради под нижнюю полку, оставив снаружи только обычные коробки с флаконами. Ключ спрятала в рукав быстрее, чем кто-либо успел бы заметить.

— Кто? — спросил Рейнар.

— Завтрак, милорд, — отозвался мужской голос.

— Войдите.

В комнату вошел лакей с подносом: каша, яйца, хлеб, чашка чая. Все выглядело безупречно. Даже слишком. Он поставил поднос на столик и уже собрался уйти, когда я остановила его:

— Стойте.

Он замер.

— Кто готовил чай?

— Кухня, миледи.

— Кто принес его от кухни сюда?

— Я, миледи.

— С момента, как чай налили, его кто-то трогал?

— Нет, миледи.

Врет или просто боится. Не определить сразу.

Я подошла, понюхала чашку. Обычный крепкий аромат. Без явной сладкой маскировки. Пока оставим.

— Теперь запомните, — сказала я. — Все, что подают милорду, сначала ставят на стол, а потом ждут, пока я посмотрю. Если кто-то будет очень спешить засунуть ему что-то в рот без меня, первым объясняться он будет не с леди Марвен, а со мной. Поняли?

Лакей сглотнул.

— Да, миледи.

— И еще. Книги, записи, шкафы и ящики в этой комнате без моего ведома никто не трогает.

Он бросил быстрый взгляд на Рейнара. Тот произнес лениво, почти устало:

— Делайте, как сказала моя жена.

Прекрасно.

Лакей ушел.

Я закрыла за ним дверь и обернулась.

— Теперь ешьте.

— Это тоже приказ?

— Нет. Это момент, когда я хочу посмотреть, насколько у вас дрожат руки после ночи без настоя.

— Вы удивительно романтичны.

— Терпите.

Я придвинула к нему поднос и отметила, что аппетит у него есть. Не зверский, но для тяжелого лежачего пациента слишком живой. Еще одна трещина в официальной версии.

Пока он ел, я разложила на столе несколько пустых ампул и пузырьков. На стекле некоторых оставались следы осадка. Один пах той же горькой корой, второй — сладким дурманом, третий почти ничем, и это бесило меня сильнее всего. Самые опасные вещи всегда стараются сделать безликими.

— У вас бывают настоящие боли? — спросила я.

— Настоящие?

— Те, что не объясняются отменой дряни. Судороги. Резкие спазмы. Прострелы. Потеря чувствительности.

Он задумался.

— Иногда жжет позвоночник. Иногда немеет правая ладонь. Бывают дни, когда будто все тело деревянное. Но сильнее всего — эта проклятая вата в голове. После нее я сам себе не доверяю.

— Вот на нее я и хочу посмотреть без помощи ваших добрых родственников.

— И как?

— Пару дней наблюдения. Чистая схема. Ни одной лишней инъекции. Нормальная еда. Вода. Свет. Движение в пределах возможного. И люди в комнате только тогда, когда я разрешу.

Он хмыкнул.

— Вы собираетесь устроить переворот с помощью графика