Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Слышу, — хрипло сказал Рейнар.

Я не удержалась и улыбнулась. Очень нехорошо.

— Отлично. Тогда скажите, хотите ли вы, чтобы мастер Орин продолжал ваше лечение прямо сейчас.

Молчание было настолько тяжелым, что у лакея за дверью, кажется, даже дыхание сбилось.

Рейнар перевел взгляд на лекаря. Потом на тетку. Потом снова на меня.

— Нет, — сказал он.

Одно слово.

Спокойное. Хриплое. Но абсолютно ясное.

Марвен побледнела так резко, будто ей самой вогнали иглу под ноготь.

— Ты не понимаешь, в каком состоянии сейчас находишься, — произнесла она.

Рейнар медленно сел, опираясь рукой о край кушетки. Я помогать не стала. Не потому, что жестокая. Потому что иногда человеку важнее сделать движение самому, особенно если полчаса назад его пытались превратить в тряпичную куклу.

— Напротив, тетя, — сказал он. — Сегодня я впервые за долгое время начинаю понимать слишком многое.

Орин не шевельнулся. Только голос стал чуть суше:

— Милорд, вы делаете выводы на фоне нестабильного состояния.

— А вы, — ответил Рейнар, — слишком спокойно смотрите на чужой шприц у моего окна.

Вот теперь удар лег точно.

Марвен резко повернулась к лакею.

— Вон.

Он исчез мгновенно. Умно.

Мира, наоборот, осталась у двери, хотя и вжалась в стену так, будто мечтала стать частью обоев. Еще умнее. Иногда свидетели нужнее, чем оружие.

Я отошла к столу и взяла пустой шприц.

— Думаю, это как раз тот момент, когда мы все перестаем делать вид, будто произошла случайность.

Орин посмотрел на инструмент у меня в руке и вдруг произнес тем голосом, каким обычно уговаривают пациентов выпить еще одну ложку отвара:

— Миледи, вы очень торопитесь с обвинениями. Неправильно понятая инъекция не делает человека преступником.

— Нет. Преступником его делает привычка колоть ее без согласия хозяина дома.

— Вы ничего не докажете.

— Пока нет. Зато уже достаточно, чтобы начать говорить вслух.

Марвен бросила на него быстрый взгляд. И вот тут я поняла окончательно: да, они работали в одной схеме, но не на равных. Она привыкла командовать, он — прикрывать техническую часть. И сейчас оба впервые не знали, на ком именно быстрее треснет лед.

Рейнар откинулся на спинку кушетки. Лицо его было бледным до прозрачности, но в глазах уже не осталось мутной ваты. Только ледяная, очень взрослая злость человека, которого слишком долго держали в унизительно зависимом состоянии.

— Оставьте нас, — сказал он.

Марвен даже не сразу поняла.

— Что?

— Я сказал: оставьте нас. Оба.

— Рейнар…

— Сейчас, тетя.

Это прозвучало негромко. Но так, что даже я почувствовала, как воздух в комнате натянулся. У власти, которую долго считали лежачей, есть особый вкус, когда она вдруг встает с пола, даже если сам человек еще не может стоять на ногах.

Орин понял первым. Поклонился. Чуть ниже, чем хотелось бы сохранить достоинство. Марвен задержалась на секунду дольше, словно надеялась, что он все-таки моргнет, сдаст назад, попросит ее остаться в роли единственной заботливой родственницы. Не попросил.

Они вышли.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо. По-настоящему.

Мира вопросительно посмотрела на меня.

— Останься снаружи, — сказала я. — И никого не впускай, пока я не позову.

— Да, госпожа.

Она исчезла, осторожно прикрыв дверь.

Я поставила шприц на стол и повернулась к Рейнару.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для вежливости, недостаточно долго для близости. Просто оценивал. Проверял, не ошибся ли в том, что вчера пустил меня в свой новый брак, а сегодня — в свою реальность.

— Ну? — спросила я. — Сейчас будет сцена о том, что вы никого не просили вас спасать?

— Нет, — сказал он. — Сейчас будет сцена, где я пытаюсь понять, что именно вы хотите получить.

— Хороший вопрос. Для человека, которого только что попытались снова утопить в дурмане.

— Я его задаю не поэтому. Я задаю его потому, что в этом доме ничто не делается без выгоды.

Я подошла ближе, остановилась напротив и скрестила руки на груди.

— Значит, вы тоже считаете меня расчетливой дрянью. Прекрасно. Наконец-то честный разговор.

— Я считаю, — сказал он медленно, — что женщина, которая приходит в чужой дом, успевает за сутки вскрыть шкаф, вытащить записи моей мертвой жены, слить настой в камин, поставить на место мою тетку и не дрогнуть после шприца у окна, либо безумна, либо очень хорошо понимает, чего хочет.

— А вам какой вариант удобнее?

— Ни один.

— Прекрасно. Значит, у нас есть общее.

Он устало прикрыл глаза.

— Вы действительно врач?

— Да.

— Из какого мира?

— Из того, где меня хотя бы не выдавали замуж без предупреждения.

— Это не ответ.

— А у вас здесь, я смотрю, все любят прямые ответы, когда уже поздно.

Он открыл глаза снова. Злость в нем уже не была направлена только на тетку или Орина. Теперь часть ее приходилась и на меня. Нормально. Я бы на его месте тоже не спешила доверять женщине, которая появилась в день свадьбы и сразу начала перестраивать весь режим дома.

— Вы пришли слишком вовремя, — сказал он.

— Сама заметила. Ненавижу удачные совпадения.

— Я не верю в совпадения.

— А я не верю в хороших родственников, которые годами лечат так, что человеку никогда не становится по-настоящему лучше.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Какой именно? Тот, где вы хотите знать, не прислали ли меня добить вас окончательно? Отличная версия. Очень мужская. Очень обидная. И довольно логичная.

Он не отвел взгляда.

— Так не прислали?

Я подошла к нему вплотную. Настолько, чтобы он видел не только мой рот, но и глаза. Чтобы понял: сейчас я не играю в брачную вежливость.

— Если бы я пришла добить вас, — сказала я тихо, — вы бы уже не сидели здесь и не задавали мне идиотские вопросы. Уж поверьте, я бы справилась без их сладкой дряни и намного аккуратнее.

Он смотрел несколько секунд. Потом вдруг хрипло выдохнул — почти смех, почти кашель.

— Какая обнадеживающая жена мне досталась.

— Какая уж есть. Вас никто не спрашивал. Меня тоже.

Я отошла к окну и распахнула штору сильнее. Серый свет лег на пол, на кушетку, на его руку, в которой до сих пор чуть заметно дрожали пальцы после укола.

— Я не пришла вас добивать, — сказала я уже ровнее. — Я пришла в себя в чужом теле, в доме, где слишком много людей считают женщину удобным приложением к нужному исходу. А потом увидела человека, которого методично превращали в полуживое подтверждение чужой власти. Меня это бесит профессионально. И по-человечески тоже.

Он молчал.

— Но если вы хотите продолжать считать меня частью заговора, — добавила я, — ваше право. Только учтите: пока