Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Чем?

— Пока не назову точный состав, но принцип тот же, что и у вашей любимой семейной заботы: мягкое седативное воздействие через контакт и запах, в небольшой дозе. Не чтобы уронить человека сразу. Чтобы сделать его чуть менее резким, чуть более мягким, чуть менее способным быстро соображать. Красивый способ вежливо подправить чужую голову.

В его лице не дрогнуло ничего. И именно это было хуже любой вспышки.

— Вы уверены?

— Настолько, что уже представляю, как хорошо горят такие корзины.

Он опустил взгляд на белые бутоны. Несколько секунд просто молчал. Потом спросил:

— Значит, она тоже.

— Это вопрос или вы только что сами ответили себе на что-то неприятное?

— Я давно знал, что Селеста осталась в доме не ради памяти об Элизе. Но до сих пор не мог понять, где заканчивается ее расчет и начинается чужой приказ.

— А теперь?

— Теперь вижу, что вопрос был лишним.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вы ведь подозревали ее раньше.

— Подозревал всех, — сказал он устало. — Это не одно и то же.

— Нет. Одно и то же — это когда человек начинает считать подозрение образом жизни и забывает, что некоторые люди все-таки приходят не добивать.

Он поднял глаза.

— Вы снова про себя?

— Я снова про то, что мне начинает надоедать быть единственным человеком в этой комнате, который не пытается сделать вам удобно через химическую коррекцию.

На этот раз усмешка у него вышла совсем короткой.

— Вы удивительно самолюбивы.

— Зато заслуженно.

Я придвинула к нему коробку с тканью, в которую завернула разрезанный цветок.

— Понюхайте.

— Вы же только что сказали, что он обработан.

— Я сказала — обработан. Не смертелен. К тому же в таком количестве опаснее держать его у изголовья часами, чем быстро понять, чем именно пахнет ваша кузина в трауре.

Он наклонился чуть ближе. На лбу сразу выступила тонкая складка.

— Та же сладость, — сказал он. — Только слабее.

— Вот именно. То, что не заметит обычный человек, если не знает, на что обращать внимание. Или если уже живет в доме, где этим запахом пропитаны полки с флаконами.

— Элиза терпеть не могла белые цветы, — произнес он вдруг.

Я замерла.

— Что?

— У нее от них болела голова. Особенно от этих. Слишком сладкие, говорила она. Марвен всегда это знала. И Селеста тоже.

Вот теперь картина стала еще гаже.

— То есть в доме, где первая жена не переносила этот запах, вторая внезапно получает целую корзину именно таких цветов. Очень тонко.

— Вы думаете, это не для вас.

— Думаю, это и для меня, и для памяти о ней, и вообще для любой женщины, которой здесь нужно вовремя стать мягче.

Я откинулась на спинку стула и снова посмотрела на корзину.

— Умно, между прочим. Если бы я не принюхалась, цветы просто стояли бы тут, делали комнату красивее и медленно работали. У вас в доме вообще удивительно ценят медленные методы.

— Потому что быстрые слишком заметны.

— Да. А заметности вы тут все боитесь, как огня.

Он провел пальцами по подлокотнику кресла.

— Вы сожжете их?

— Еще нет.

— Почему?

— Потому что сначала я хочу понять, кто именно к ним прикасался после оранжереи. Селеста лично. Ее горничная. Кто-то из слуг. Орин. Может, даже Марвен. А потом уже жечь. Я сегодня вообще хочу сначала собрать, а потом ломать.

— У вас отвратительно деловой тон для женщины, которой только что принесли отравленные цветы.

— А у вас отвратительно спокойный тон для мужчины, которого второй раз за день пытаются сделать удобнее.

— Привычка.

Эта его односложная честность иногда била больнее длинных признаний.

Я встала и подошла к окну. Во дворе как раз пересекались две служанки с корзинами белья. На галерее мелькнул темный подол — возможно, одна из камеристок Марвен. Дом жил своей обычной жизнью, как живут все гнилые системы: пока наверху кого-то душат, внизу все равно носят обеды, стряхивают пыль и обсуждают чужие платья.

— Скажите мне одну вещь, — произнесла я, не оборачиваясь. — Когда Элиза начала задавать вопросы, Селеста была рядом?

Он не ответил сразу.

— Да.

— Часто?

— Слишком.

— Они были близки?

— В детстве — да. Потом уже не знаю. После свадьбы Элиза стала осторожнее почти со всеми.

— А с вами?

— Со мной тоже.

Я повернулась.

— И вам это не показалось странным?

— Тогда мне казалось, что я просто плохой муж.

Я пару секунд молчала. Не из жалости. Просто некоторые фразы не требуют немедленного удара в ответ.

— А сейчас? — спросила я.

— Сейчас мне кажется, что я был слишком удобно занят своим титулом и уверенностью в собственном доме.

— Прекрасно. Значит, вы хотя бы не романтизируете прошлую глупость.

Он посмотрел на меня чуть резче.

— Вы умеете утешать.

— Никогда не пробовала.

Я вернулась к столу и начала собирать улики аккуратнее: ткань с пятном отдельно, один целый цветок отдельно, один разрезанный отдельно, корзину — на пол подальше от кровати.

— Мира, — позвала я.

Она тут же заглянула в дверь.

— Да, госпожа?

— Мне нужна горничная леди Селесты. Не сама Селеста. Именно горничная. И еще кто-то из оранжереи. Тот, кто готовил эти цветы.

Мира округлила глаза.

— Сейчас?

— Да. Пока они не успели решить, что корзина внезапно потерялась или кто-то перепутал сорт.

— Но леди Марвен…

— Меня сейчас не интересует, что подумает леди Марвен. Меня интересует, сколько рук было на этих стеблях до того, как они оказались у двери моего мужа.

Мира кивнула и исчезла.

Рейнар смотрел на меня так, словно до конца не мог решить, что утомляет его сильнее — мои методы или то, что они почему-то работают.

— Вы правда собираетесь допрашивать половину дома из-за букета?

— Нет, — ответила я. — Я собираюсь допрашивать половину дома из-за привычки использовать красивые вещи как инструмент контроля. А букет — это просто очень удачная форма признания.

— Вы не устаете?

— Устаю. Но позже.

Он склонил голову к плечу.

— А если они начнут отрицать?

— Начнут.

— И?

— И это будет полезно. Потому что честные слуги путаются иначе, чем слуги, которым заранее сказали молчать. А женщины, привыкшие носить яд под кружевом, почти всегда выдают себя не словами, а тем, как именно держат паузу.

Он несколько секунд смотрел на мои руки, быстро и аккуратно заворачивающие цветы в ткань.

— Вы похожи на человека, который очень давно живет в войне.

Я не подняла головы.

— Нет. Я похожа на человека, который слишком долго вытаскивал людей из того, что другие называли неизбежностью.

Комната ненадолго затихла. Только огонь в камине потрескивал, да где-то снаружи скрипнула