Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Пусть терпят.

Я повернулась к нему.

— Завтра я хочу осмотреть северное крыло.

— Без приглашения Селесты?

— Разумеется. Я же не сошла с ума, чтобы ждать приглашения от женщины, которая присылает одурманенные букеты.

— Марвен поднимет шум.

— Прекрасно. Мне уже начинает казаться, что без шума здесь вообще ничего не двигается.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Вы действительно не умеете бояться вовремя.

— Умею. Просто не вижу в этом высокой доходности.

— А если они ударят сильнее?

Я подошла ближе к кровати.

— Тогда ударю в ответ точнее.

Он молчал. И в этом молчании впервые не было прежней настороженной враждебности. Недоверие — да. Усталость — безусловно. Но уже не та ледяная дистанция, с которой он встретил меня у алтаря. Мы все еще не были союзниками в красивом смысле слова. Просто двумя людьми, которых один и тот же дом пытался сделать удобнее разными способами.

— Отдохните, — сказала я. — Вечером попытаемся пройтись еще раз. И да, я хочу, чтобы ночью здесь дежурила только Мира.

— А если тетка пришлет другую сиделку?

— Тогда эта сиделка очень быстро поймет, что у меня тяжелый характер и свободная рука.

— Обнадеживает.

— Для меня — да.

Я накрыла коробку тканью и поставила ее подальше от кровати.

За окном темнело. В длинном коридоре за дверью уже начинала копиться вечерняя тишина — та самая, которую в этом доме, видимо, считали признаком порядка. А я уже знала, что это не порядок. Это просто хорошо выученная привычка не шуметь, пока рядом кого-то медленно душат удобством.

И именно поэтому я не собиралась быть тихой.

В этом доме мою профессию сочли дерзостью.

А мою тишину — слабостью, которой можно воспользоваться.

Очень жаль для них.

Я умею работать и в первом режиме, и во втором.

Но если уж меня заставляют выбирать, я всегда выбираю тот, от которого потом плохо спят виноватые.

Глава 11

Он впервые встал с постели, и в комнате стало тесно всем, кроме меня

К вечеру дом притих так, как притихают люди после неудачной попытки отравить воздух и назвать это воспитанием. Никто больше не ломился в восточное крыло с заботой, настоями или рекомендациями сохранять семейное достоинство. Это было почти подозрительно.

Я не люблю затишье после первой драки. Оно всегда означает одно из двух: либо противник испугался, либо ушел думать. Второе обычно опаснее.

Рейнар полулежал в постели, уже заметно собраннее, чем днем. Лицо по-прежнему оставалось бледным, но взгляд был ясным и тяжелым, как у человека, которому слишком долго мешали быть собой, а теперь вдруг отдали часть головы обратно — и он не знает, то ли благодарить, то ли сразу кого-то убить.

Я сидела у окна с листом бумаги, на котором успела набросать схему того, что уже знала: Элиза заметила странности — Элиза умерла; после ее смерти начались приступы; Орин вел двойные записи; Марвен контролировала дом; Селеста носила траур и приносила цветы с примесью; восточное крыло держали под надзором; все попытки Рейнара встать или ожить заканчивались ухудшением. Очень семейная картина. Почти идиллия, если не смотреть слишком внимательно.

— Вы так хмуритесь на бумагу, — сказал Рейнар, — будто она лично виновата в моей родне.

— Бумага хотя бы не улыбается, когда подмешивает дрянь в стебли.

— Справедливо.

Я отложила лист и посмотрела на него.

— Как голова?

— Лучше.

— Честно?

— Для первого дня без их любимого тумана — да.

— Тошнота?

— Почти ушла.

— Ноги?

Он помолчал секунду.

— Злят.

— Отличный симптом. Значит, чувствуются.

Угол его рта дрогнул. Я уже начинала замечать, что его чувство юмора появляется именно там, где другим мужчинам больше нравится величественно страдать. Это было приятно. Не как женщине. Как врачу. У людей, у которых еще хватает сил на злую иронию, обычно больше шансов не лечь красиво навсегда.

Снаружи послышался осторожный стук.

— Да? — отозвалась я.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Мира.

— Госпожа… господин Тальвер прислал список, как вы велели.

— Уже? Удивил.

Она подошла и протянула мне сложенный лист. Я раскрыла его и быстро пробежала глазами. Поставки лекарств, имена слуг, ответственных за доступ в восточное крыло, перечень людей, работавших попеременно с северным. Среди имен два повторялись особенно часто: старшая сиделка Авена и камердинер Марвена, который официально числился в хозяйственной части, а фактически имел ключи почти от всего дома.

— Неплохо, — сказала я. — Значит, у управляющего все-таки есть хребет. Просто он его прячет под жилетом.

Мира неуверенно кивнула и осталась стоять.

— Что еще? — спросила я.

— Леди Марвен велела передать, что через час в большом зале будет семейный вечерний чай. И что милорд, если ему лучше, может спуститься хотя бы ненадолго. Для спокойствия дома.

Я медленно подняла голову.

— Для спокойствия дома?

— Да, госпожа.

Рейнар тихо хмыкнул.

— Надо же. Тетя решила проверить, насколько я еще мебель.

Я посмотрела сначала на него, потом на Миру.

— Кто будет?

— Леди Марвен. Леди Селеста. Мастер Орин, наверное. Еще господин Тальвер. И… кое-кто из старших слуг, если потребуется.

— Если потребуется что? Подтвердить, что хозяин дома по-прежнему дышит по расписанию?

Мира опустила глаза.

— Не знаю, госпожа.

— Зато я, кажется, знаю.

Я отпустила ее жестом. Когда дверь закрылась, в комнате стало очень тихо.

Рейнар смотрел на меня внимательно.

— Вы уже придумали что-то опасное.

— Я? Нет. Это ваша тетка придумала. Она просто еще не поняла, что приглашать меня на семейный чай после отравленных цветов и дневного укола — это не жест примирения. Это шанс, который я не собираюсь упускать.

— Вы хотите, чтобы я спустился.

— Я хочу посмотреть, что сделают лица в этом доме, если вы впервые не будете лежать там, где им удобно вас помнить.

Он отвел взгляд к окну.

— Рискованно.

— Да.

— Мне может не хватить сил.

— Может.

— Я могу упасть посреди их прекрасного чая.

— Тогда я подниму вас. Но они это все равно увидят.

Он молчал. Я ждала. Не потому что хотела надавить. А потому что некоторые решения мужчина должен произнести сам, иначе потом слишком легко сделать вид, будто его снова повели против воли.

— Почему вам так важно, чтобы они увидели? — спросил он наконец.

— Потому что сейчас вся власть в этом доме держится на привычке считать вас наполовину отсутствующим. Пока вы лежите в восточном крыле, они могут спорить о дозах, комнатах и доступе. Но как только вы появитесь перед ними на ногах, даже плохо, даже ненадолго, даже с моей рукой под локтем, им придется заново распределять страх.

Он перевел на меня