Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Вы опять устраиваете сцену, — холодно произнес Орин.

— Нет. Сцена у вас была до нашего входа. А теперь это называется неудобная беседа.

Рейнар опустился в кресло рядом со мной. Медленно. Контролируя каждое движение. Я видела, чего ему это стоит, и именно поэтому не посмотрела на него слишком явно. Не дала Марвен удовольствия увидеть слабость там, где он сам выбрал сидеть.

— Чай? — спросила она сухо.

— Нет, — сказала я.

— Я не спрашивала вас.

— Зря. Потому что если чай нальют ему без моего взгляда, я могу случайно решить, что этот дом окончательно разлюбил доживать до старости.

Тальвер кашлянул. Очень вовремя. Почти благородно.

Марвен стиснула челюсть.

— Вы забываете, с кем говорите.

— Наоборот. Я все лучше запоминаю.

Селеста медленно села обратно.

— Полагаю, — произнесла она, — нам всем будет легче, если новая леди перестанет видеть яд в каждом предмете.

Я повернула к ней голову.

— А мне будет легче, если вы перестанете носить его в декоративной форме.

Орин отставил чашку.

— Милорд, вы позволяете своей жене слишком многое.

Рейнар посмотрел на него с той самой усталой, ледяной ясностью, которой днем уже успел напугать его сильнее любого крика.

— А вы, мастер Орин, слишком долго позволяли себе еще большее.

Этого оказалось достаточно.

Даже свечи, казалось, горели тише.

Я опустила ладони на стол и впервые за весь вечер ощутила не просто раздражение, а точность момента.

Он сидел рядом со мной. Не в постели. Не в тумане. Не в роли почти покойника, которого обсуждают в третьем лице. Слабый — да. Но живой, ясный и достаточно опасный, чтобы его снова начали бояться.

И именно поэтому в комнате стало тесно.

Всем, кроме меня.

Потому что я с самого начала вошла сюда не за покоем.

Я вошла сюда за трещиной.

И она наконец пошла по их идеально сервированному столу.

Глава 12

Чем здоровее становился мой муж, тем опаснее делался наш брак

После фразы Рейнара вечерний чай окончательно перестал притворяться семейным. Серебро блестело, свечи горели, фарфор стоял безупречно, а вот воздух в зале уже был не для питья. Им можно было резать по кускам чужую выдержку.

Марвен первой попыталась вернуть происходящему форму.

— Мы здесь не для того, чтобы обмениваться обвинениями, — произнесла она с ледяной ровностью. — Речь идет о здоровье Рейнара и спокойствии дома.

— В этом доме эти две вещи, как я заметила, почему-то всегда стоят по разные стороны стола, — сказала я.

Орин откинулся на спинку стула.

— Милорд, если ваше состояние действительно улучшилось, я могу только приветствовать это. Но превращать частное временное облегчение в повод для публичного скандала — неразумно.

— А что разумно? — спросил Рейнар. — Продолжать делать вид, что я слабею сам по себе и исключительно к вашей профессиональной выгоде?

— Вы говорите в раздражении.

— Я говорю в ясности. Это, как я начинаю понимать, вас и беспокоит.

Селеста взяла чашку, но не поднесла к губам. Она держалась прекрасно. Слишком прекрасно для женщины, чей букет только что вслух назвали отравленным. Опасные люди редко суетятся. Они сначала ждут, как глубоко ты готов копать.

— Полагаю, — сказала она мягко, — всем нам стоит быть осторожнее с выводами. В доме много напряжения. Любое неверно истолкованное действие может показаться злым умыслом, если смотреть на него через недоверие.

— Очень тонко, — ответила я. — Особенно от женщины, которая несет в комнату больного хозяина цветы с примесью и потом говорит о недоверии как о проблеме восприятия.

— Вы ничего не докажете, — сказала она.

— Не торопитесь. Мне начинает нравиться эта неделя.

Тальвер снова кашлянул. На этот раз громче. Бедный человек уже, кажется, жалел, что вообще умеет дышать в этой комнате.

Марвен перевела взгляд на него:

— Оставьте нас.

Он поклонился с таким облегчением, будто ему разрешили пережить сегодняшний вечер без участия в семейной казни, и вышел. За ним исчезли двое слуг, до этого застывшие у стены в позе мебели с ушами.

Когда дверь закрылась, Марвен перестала играть даже в приличия.

— Довольно, — сказала она. — Я терпела вас из уважения к обстоятельствам и к тому нелепому положению, в котором все мы оказались после этой поспешной свадьбы. Но если вы рассчитываете перевернуть дом несколькими истериками, вы ошиблись адресом.

Я посмотрела на нее с искренним интересом.

— Как быстро женщины вроде вас начинают называть истерикой любую ситуацию, где другая женщина не согласна молчать.

— Вы не молчите даже там, где следовало бы сначала думать.

— Нет. Я думаю быстро. В этом и состоит наше с вами хроническое расхождение.

Марвен прищурилась.

— Вы здесь случайность.

— Очень возможно.

— Тогда не ведите себя так, будто уже пустили корни.

Я чуть наклонилась вперед.

— А вы не ведите себя так, будто я не заметила, как в этом доме дрожит порядок каждый раз, когда ваш племянник встает сам.

Орин резко поставил чашку на блюдце.

— Милорд, вам сейчас вредна подобная нагрузка. Вернитесь в восточное крыло. Мы продолжим разговор позже, когда страсти остынут.

— Нет, — сказал Рейнар.

Одно короткое слово. Без громкости. Но даже я почувствовала, как после него в комнате стало холоднее.

Он сидел очень прямо. Слишком прямо для своего самочувствия. Я видела, сколько сил уходит только на то, чтобы держать плечи расправленными, а взгляд — ровным. Но именно в этом и была вся опасность момента: человек, которого они привыкли обсуждать как почти отсутствующего, сейчас говорил за себя. И каждое такое слово делало привычный баланс для них все неустойчивее.

— Я останусь, — продолжил он, — и выслушаю все, что моя семья считает нужным сказать мне в лицо, а не через дозы и режимы.

Марвен побелела.

Селеста, наоборот, опустила взгляд в чашку, будто именно там вдруг скрылась единственная безопасная глубина в этом доме.

Орин скрестил пальцы.

— В таком случае я скажу прямо, — произнес он. — Вы всегда были трудным пациентом, милорд. Игнорировали предписания, пытались вставать раньше срока, раздражались на тех, кто хотел помочь. Теперь рядом с вами женщина, которая подогревает это сопротивление. Для организма в вашем состоянии это губительно.

— Для какого именно организма? — спросила я. — Для того, который вы годами держали на тумане, или для того, который уже второй день приходит в себя без вашей вечерней бутылки?

— У вас нет права спорить о вещах, в которых вы некомпетентны.

— Ошибаетесь. У меня есть глаза, нос, память, профессиональный опыт и очень дурное отношение к людям, подменяющим лечение управлением.

— Вы не доказали ничего, кроме своей