Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

Марвен перевела взгляд на меня.

— А вы зря думаете, что победили, миледи.

Я покачала головой.

— Я вообще не люблю думать категориями победы в первый же вечер. Я предпочитаю категории перелома.

Она ничего не ответила и вышла так тихо, что за ней дрогнуло только пламя свечей.

Только когда дверь закрылась, я повернулась к Рейнару полностью.

Он все еще стоял. Но теперь уже на пределе. Это было видно по всему — по руке, слишком крепко стиснувшей спинку стула, по побледневшим губам, по поту у виска.

— Садитесь, — сказала я тихо.

— Еще рано.

— Нет. Уже вовремя.

Он попытался сделать шаг и только тогда заметно качнулся. Я подхватила его под локоть без лишних слов. На этот раз он не стал спорить. Даже не из гордости — просто потому, что гордость не стоит сломанного затылка.

Мы медленно опустили его в кресло. Я осталась рядом, ладонью чувствуя, как сильно напряжены его мышцы после этого короткого, но очень дорогого выхода в вертикаль.

Он откинул голову назад и закрыл глаза.

— Ну? — спросил хрипло. — Стоило того?

Я посмотрела на стол. На нетронутый чай. На стул, с которого ушла Селеста. На пустое место, где еще минуту назад сидел Орин. На дверь, за которой исчезла Марвен со своей красивой властью.

— Да, — сказала я. — Теперь в этом доме никто уже не сможет честно сказать, что вы просто лежите и ничего не понимаете.

Он открыл глаза и повернул голову ко мне.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже теперь в этом замешаны глубже, чем могли бы позволить себе разумные люди.

Я усмехнулась.

— Я вообще сегодня много чего сделала не как разумный человек. Но, кажется, довольно удачно.

Он смотрел на меня долго. Усталость делала его лицо жестче, а взгляд — темнее.

— Чем здоровее я буду становиться, — произнес он тихо, — тем опаснее станет наш брак.

Я не отвела взгляда.

— Я знаю.

— Вас это не пугает?

— Пугает. Но недостаточно, чтобы отойти.

Это было, пожалуй, самой честной фразой за весь вечер.

Он чуть прикрыл глаза, будто запоминал ее на случай, если завтра снова станет тяжелее верить людям.

Я положила ладонь на спинку его кресла и посмотрела туда, где еще недавно сидела его семья.

Чем здоровее становился мой муж, тем опаснее делался наш брак.

Потому что раньше я была просто удобной женой при почти сломанном хозяине.

А теперь становилась женщиной, рядом с которой он начинал возвращаться себе.

И для дома это было страшнее любой болезни.

Глава 13

Я нашла историю первой женщины, которая тоже пыталась его спасти

После вечернего чая возвращение в восточное крыло напоминало не путь больного хозяина в свои покои, а отступление с поля боя, где противник впервые понял, что мишень начала стрелять в ответ. Слуги расступались быстрее обычного. Никто не заговаривал первым. Даже половицы под ногами словно старались не скрипеть громче, чем положено дому, где слишком многое держится на привычке молчать.

Рейнар шел медленнее, чем спускался вниз, и я уже не делала вид, будто не замечаю, как тяжело ему дается каждый поворот плеча, каждое усилие удержать голову ровно. Но он дошел. Сам. А когда дверь спальни закрылась, будто вместе с ней рухнула вся та прямая спина, на которой он держался перед семьей.

Он опустился в кресло у кровати и тихо выдохнул сквозь зубы.

— Даже не начинайте, — сказал он, заметив мой взгляд.

— Что именно? Разговор о том, что вы идиот?

— Вот именно это.

— Тогда не начну. Слишком очевидно.

Я подошла, расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки и коснулась шеи. Пульс — бешеный. Кожа — холоднее, чем должна быть после такой нагрузки. Под воротом рубашки мышцы были каменными от напряжения.

— На кровать, — сказала я.

— Приказ?

— Приговор, если будете спорить.

Он попытался подняться без моей помощи, и я даже дала ему эту секунду гордости. Потом все-таки подставила руку, когда колени слишком явно подвели. На этот раз он не огрызнулся. Плохой признак для его характера, хороший — для клинической честности.

Когда он лег, я заставила его выпить воды, потом еще немного. Никаких новых препаратов, никаких отваров, никаких милых семейных улучшений. Только дыхание, отдых и тишина.

— Если завтра я не встану, — пробормотал он, не открывая глаз, — вы будете довольны?

— Нет. Я просто найду другой способ вас раздражать. Спите.

— Вы ужасная жена.

— Зато полезная.

Он едва заметно усмехнулся и через минуту уже действительно отключился — не в той чужой неподвижности, которую я видела после укола, а в честной усталости человека, слишком долго державшегося на одной злости. Я подождала еще немного, проверила дыхание, убедилась, что дрожь в руках не нарастает, и только потом села к столу.

Передо мной лежали тетради Элизы.

До этого я открывала их кусками, на ходу, выдергивая из чужой смерти самые нужные факты. Но сейчас впервые появилось время прочесть все как историю, а не как набор улик. И я почему-то уже знала: от этих страниц мне станет не легче.

Я взяла первую тетрадь.

Почерк Элизы поначалу был ровным, даже красивым. Женщина явно привыкла не торопиться в письме и не позволять себе лишнего на бумаге. Первые страницы почти не касались Рейнара — там были хозяйственные заметки, наблюдения о людях дома, короткие зарисовки привычек Марвен, имена слуг, пометки о северном крыле и оранжерее. Потом постепенно появился он.

«Рейнар умеет молчать так, будто это форма наказания не только для других, но и для себя самого. Но хуже всего не его молчание, а то, как легко все вокруг принимают его за согласие».

Я перевернула страницу.

«У него бывают тяжелые дни, но болезнь не объясняет того, как быстро некоторые люди в доме начали устраиваться вокруг его слабости, будто ждали ее заранее».

Еще страница.

«Сегодня Орин опять велел увеличить вечерний настой. Рейнар после него спал слишком крепко и наутро почти не помнил, о чем мы говорили ночью. Когда я сказала об этом Марвен, она впервые за долгое время улыбнулась мне по-настоящему. Я не люблю ее настоящие улыбки».

Я медленно выдохнула.

Элиза не была истеричной, подозрительной или романтически несчастной женщиной, которой стало скучно и она решила придумать себе заговор. Она была внимательной. Вот и весь ее грех.

Я читала дальше.

Из заметок постепенно вырастала сама Элиза — не как портрет в коридоре, а как живая женщина. Умная. Сдержанная. Не склонная к лишним сценам.