Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

я говорю — поздно. Вы уже позволили мне увидеть достаточно. Теперь либо вы рассказываете, что между вами с Элизой произошло в последние недели перед ее смертью, либо я сама дойду до этой правды через слуг, шкафы и чужие комнаты. И гарантирую: вам мой способ понравится еще меньше.

Он стоял напротив. Высокий, злой, бледный, с тем опасным напряжением, когда мужчина уже не больной и не слабый, а просто не привык, что женщина идет на него лоб в лоб там, где все остальные предпочитали или поддакивать, или шептать за спиной.

— Вы забываетесь, — произнес он.

— Нет. Это вы вдруг вспомнили, что вам не нравится, когда я лезу глубже туда, где становится по-настоящему больно.

— Потому что вы не понимаете, куда именно лезете.

— Тогда объясните.

— Не хочу.

Вот это уже было честно. И, к сожалению, хуже любого отказа под красивой формулировкой.

Я скрестила руки на груди.

— Отлично. Значит, у нас новая стадия брака. Вы запрещаете мне копать не потому, что это опасно, а потому что не готовы видеть, что первая женщина тоже пришла к тем же выводам, что и я.

— Не смейте превращать ее в аргумент.

— А вы не смейте превращать ее в запертую комнату, из которой удобно вынесли все живое, оставив только траур и портрет.

Он сделал шаг ко мне. Небольшой. Но я почувствовала это всем телом — не угрозу, а плотность момента. Мы стояли слишком близко, слишком зло и слишком честно для людей, которых поженили насильно и которые еще вчера считали друг друга скорее проблемой, чем чем-то личным.

— Вы думаете, — сказал он сквозь зубы, — что спасаете меня, потому что умнее всех в этом доме. Потому что видите схему. Потому что не боитесь. А я думаю, что вы уже слишком похожи на нее именно там, где мне бы очень не хотелось видеть повтор.

Я замерла.

Вот оно.

Не приказ. Не контроль. Не привычное мужское «не лезь, я сам». Совсем другое.

— Вы боитесь не за меня, — сказала я тихо. — Вы боитесь, что я дойду до того же места, до которого дошла она.

Он не ответил.

И этого молчания оказалось достаточно.

Меня будто ударило куда-то глубже, чем хотелось бы. Не жалостью к нему. Не нежностью. Я вообще не люблю эти размазанные слова, когда вокруг столько конкретной грязи. Меня ударило тем редким пониманием, которое возникает только в одну секунду: человек напротив запрещает тебе идти дальше не потому, что хочет снова все контролировать, а потому что однажды уже потерял женщину, которая пошла туда же.

И от этого у меня внутри вместо мягкости поднялось что-то куда опаснее.

Желание ослушаться.

Не как врачу. Как жене.

Проклятье.

Я ненавижу, когда отношения начинают усложнять работу.

— Рейнар, — сказала я уже ровнее, — если вы думаете, что после всего увиденного я отступлю только потому, что вам страшно повторения, значит, вы до сих пор плохо меня поняли.

— А если я прикажу?

Я чуть приподняла бровь.

— Попробуйте.

Он долго смотрел на меня. Потом выдохнул так, будто сам услышал, насколько нелепо это прозвучало бы между нами.

— Вы невозможны.

— А вы слишком поздно решили, что вам не нравится моя самостоятельность.

Он устало провел рукой по лицу. Злость в нем не исчезла. Просто стала тяжелее и тише.

— Элиза начала с подозрений к Орину, — произнес он наконец. — Потом заподозрила тетку. Потом решила, что Селеста знает больше, чем говорит. Я не поверил ей сразу. Сказал, что она ищет злой умысел там, где, возможно, просто плохое лечение и общее напряжение. Она…

Он замолчал.

— Продолжайте.

— Она посмотрела на меня так, будто я уже предал ее одним этим сомнением.

Я молчала.

— За три дня до смерти она попросила не пить вечерний настой. Сказала, что хочет увидеть, что будет без него. Я согласился. В ту ночь у меня был приступ. Настоящий. Тяжелый. С судорогой, потерей речи и памятью кусками. После этого я сказал ей больше не лезть в лечение. Сказал, что если ей скучно в восточном крыле, пусть займется домом, но в мою болезнь — не суется.

Он говорил без украшений. Очень ровно. И именно от этой ровности по коже шла дрожь.

— А через три дня она умерла, — тихо сказала я.

— Да.

— И после этого вы решили, что были правы.

Он закрыл глаза.

— После этого я решил, что мое недоверие оказалось безопаснее ее наблюдательности.

Вот оно. Корень. Грязный, человеческий, мужской и совершенно не театральный. Он не спас ее не потому, что не любил. Не потому, что был глуп. А потому, что предпочел поверить в контролируемую болезнь вместо неконтролируемого ужаса, в котором собственная семья и лекарь могут годами ломать тебя руками, а ты этого не видишь.

Я выдохнула медленно.

— И теперь вы хотите, чтобы я тоже остановилась.

— Да.

— Потому что боитесь, что если я дойду до того же места, то следующий гроб в этом доме уже не вызовет у вас права на ошибку.

Он открыл глаза.

— Не надо это произносить.

— Надо.

— Зачем?

— Чтобы вы сами услышали, что именно пытаетесь сейчас сделать. Не защитить меня. Остановить там, где, по вашему опыту, женщина становится слишком опасной для чужой системы.

— Потому что я знаю цену.

— А я знаю цену отступления.

Мы снова замолчали.

Снаружи дождь бил по карнизу так, будто хотел вбить весь дом глубже в землю. В комнате пахло мокрым камнем, остывшим чаем и той усталостью после ссоры, когда уже невозможно сделать вид, что ничего не сказано.

Рейнар сел на край кровати. Очень медленно. Будто внезапно устал не только телом, но и памятью.

— Вы не понимаете, — сказал он тише. — Если бы я тогда послушал ее раньше…

— Но вы не послушали.

— Да.

— И теперь решили, что лучший способ искупить это — запретить второй женщине идти туда же.

Он вскинул голову.

— Я не пытаюсь искупить.

— Нет. Вы пытаетесь не повторить боль. Это разные вещи.

Я подошла ближе и остановилась перед ним. Не слишком близко. Достаточно, чтобы он понял: сейчас я не добиваю. Сейчас я просто не дам ему снова спрятать смысл под злость.

— Послушайте меня внимательно, — сказала я. — Я не Элиза. Не потому, что хуже. И не потому, что лучше. Просто не она. Я пойду туда по-другому. Грубее. Злее. Быстрее. И да, возможно, опаснее. Но я все равно пойду. Потому что если мы оба теперь знаем, что ее подозрения были не истерикой, а правдой, остановиться — значит предать ее уже окончательно.