Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

все еще спал. На лбу лежала тень усталости, губы были плотно сжаты даже во сне, будто тело уже не умело отдыхать без внутренней готовности к удару. Я смотрела на него и вдруг ясно поняла еще одну неприятную вещь.

Если Элиза не успела его вытащить, это не только потому, что они действовали быстро.

Это еще и потому, что он тогда, вероятно, не позволил бы никому подойти слишком близко к правде. Не из глупости. Из мужской привычки долго считать собственную слабость временным недоразумением, а не чьим-то ремеслом.

Я коснулась кончиками пальцев его запястья. Пульс уже успокоился. Хорошо.

— Вам, Рейнар, — сказала я почти шепотом, — удивительно везет на женщин с дурным характером и плохим отношением к красивой лжи.

Он, конечно, не ответил.

Но мне почему-то стало спокойнее.

Не потому, что я нашла решение. До него было еще далеко.

Просто теперь я знала точно: до меня здесь уже была женщина, которая видела ту же мерзость и не захотела сидеть красиво.

А значит, я не схожу с ума. Я просто продолжаю ее работу.

И, возможно, именно это в этом доме окажется самым опасным.

Глава 14

Он запретил мне лезть глубже, и я впервые захотела ослушаться как жена

Утро началось с дождя.

Не с красивого, книжного — того, под который удобно думать о судьбе и окнах в серебряных потеках. Нет. С тяжелого, злого, упрямого дождя, который колотил по камню так, будто сам дом кому-то задолжал и теперь расплачивался звуком. Восточное крыло от этого казалось еще теснее. Шторы набрали серого света, воздух отсырел, а в коридоре стояла та особая тишина после плохой ночи, когда все живы, но никто не уверен, что это надолго.

Я проснулась рано — не потому, что выспалась, а потому, что от злости вообще трудно спать глубоко в доме, где половина мебели, кажется, состоит из вежливого преступления. Сначала проверила Рейнара. Он спал неровно, но без дрожи и без той тяжелой медикаментозной пустоты, которая раньше, по словам Элизы, делала его по утрам почти неузнаваемым. Уже одно это стоило вчерашнего вечера.

Я только успела записать несколько наблюдений на отдельный лист — пульс ровнее, кожа теплее, реакция на пробуждение яснее, — как он открыл глаза и уставился на меня тем взглядом, которым мужчины обычно встречают либо врага, либо очень личную неприятность.

— Вы что делаете? — спросил он хрипло.

— Работаю.

— Надо было сказать проще: шпионите у кровати.

— Не льстите себе. Если бы я шпионила, вы бы об этом не узнали.

Он медленно сел. Сегодня это далось ему легче, и именно поэтому у меня испортилось настроение. Не из-за улучшения. Из-за того, что я уже заранее представляла, как быстро семья заметит эту разницу и начнет перестраивать давление.

— Вы выглядите так, будто кому-то уже мысленно вспороли живот, — сказал он.

— Пока только нескольким людям по очереди. Доброе утро.

— И вам, миледи-угроза.

Я подошла ближе и протянула ему воду.

— Пейте.

— Это приказ жены?

— Нет. Это усталость врача, который не хочет начинать утро с вашего обморока до завтрака.

Он выпил почти полчашки, не споря. Тоже плохой признак. Мужчины, которые быстро учатся слушаться в вопросах здоровья, обычно либо совсем сломаны, либо достаточно умны, чтобы понять: сопротивление уже не делает их сильнее. Я надеялась на второе.

— Сегодня вам лучше, — сказала я.

— Значит, к вечеру станет хуже. Чтобы все были довольны симметрией.

— Не обязательно.

— Вы сами в это верите?

Я смотрела на него несколько секунд.

— Нет. Но я верю, что сегодня они будут осторожнее. После вчерашнего им уже нельзя бить грубо. Значит, начнут действовать тоньше.

Он поставил чашку на столик.

— Селеста.

— Да.

— И Орин.

— Да.

— И, вероятно, тетка.

— Да.

— Вы произносите это так, будто уже составили список на казнь.

— Не драматизируйте. Пока только на последовательный разбор.

Я села напротив него, положив на колени лист с заметками Элизы. Не тетрадь. Только выписанные факты. Я не собиралась сразу выкладывать на стол все, что прочла ночью. У правды плохая привычка ломать людей не только потому, что она страшная, но и потому, что ее слишком много дают сразу.

— Нам нужно поговорить об Элизе, — сказала я.

Его лицо сразу стало жестче.

— Уже говорили.

— Вскользь. Теперь — серьезно.

— Не сегодня.

— Сегодня.

— Я сказал нет.

Вот так. Спокойно. Без крика. И именно поэтому ударило сильнее.

Я медленно подняла глаза.

— Это не просьба о романтическом прошлом, Рейнар. Это часть вашей же истории болезни. Она видела то же, что вижу я. И умерла после этого. Мне нужно знать все.

— Мне не нужно, чтобы вы лезли в ее смерть дальше, чем уже влезли.

— А мне не нужно, чтобы вы делали вид, будто ее смерть — отдельная трагедия, а не кусок той же схемы, которая сейчас работает и на вас.

Он резко отвернулся к окну.

— Вы не понимаете.

— Тогда объясните.

— Нет.

Я почувствовала знакомое холодное раздражение, которое всегда появляется, когда умный пациент вдруг начинает защищать не свое здоровье, а свою боль. Самое бессмысленное и самое человеческое упрямство на свете.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, вы будете лежать здесь, подозревать всех по очереди, а я должна угадать, на каком именно месте покойная жена пыталась вас вытащить, пока вы были слишком заняты ролью сильного мужчины, которому неприятно признавать, что его травят красиво.

Он повернулся так резко, что я едва не пожалела о тоне. Едва.

— Не смейте говорить о ней так.

— А как мне говорить? С нежностью? С восковой скорбью, как в ваших портретах? Элиза не для того писала эти тетради, чтобы вы теперь защищали ее память от правды.

Молчание стало жестким, как удар по лицу.

Он смотрел на меня, и в его взгляде впервые за последние дни не было ни иронии, ни усталого уважения, ни злой внимательности. Только почти чистая ярость.

— Вы читали все? — спросил он тихо.

— Да.

— Без моего разрешения.

— Да.

— И решили, что теперь имеете право раскладывать ее смерть по вашим удобным выводам.

— Нет. Я решила, что если одна женщина в этом доме уже попыталась вас спасти и ее за это убрали, то вторая не имеет роскоши быть деликатной.

Он встал.

Слишком резко для человека в его состоянии. Слишком резко даже для человека в хорошем состоянии. Но злость иногда поднимает лучше любого настоя — просто потом за это приходится дорого платить телом.

— Хватит, — сказал он.

Я тоже встала. Медленнее.

— Нет.

— Я сказал — хватит.

— А