Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

видела, как дорого ему обходится каждая внешне спокойная мелочь. Но именно это и было для них самым неприятным: он становился лучше не на их схеме.

Слуги подали первое блюдо. Никто не притронулся.

— Начинайте, — сухо сказал Орин. — Раз уж вы пришли с бумагами как обвинитель.

— С удовольствием.

Я открыла папку и вынула первый лист.

— Здесь запись о той ночи, когда Элиза настояла на отмене вечернего состава. В официальной версии — внезапный тяжелый приступ у милорда, после которого ей, по сути, дали понять, что в лечение лучше не лезть. В неофициальной — подготовленный ночной укол «на случай опасных выводов со стороны жены».

Селеста побледнела не сильно, но вполне достаточно, чтобы я это заметила. Марвен осталась неподвижной. Орин перевел взгляд на Рейнара.

— Эти бумаги могли быть подделаны.

— Да? — спросила я. — Кем? Призраком вашей совести?

— Любой записью без подписи можно манипулировать.

— Прекрасно. Тогда обсудим запись с подписью Тальвера о передаче части вещей Элизы Селесте до полной описи.

Я положила второй лист на стол.

Тальвер вздрогнул. Не от возмущения — от того, что его собственная осторожность наконец материализовалась перед всеми.

Марвен медленно повернулась к нему.

— Вы принесли это ей?

Он не опустил головы. Уже прогресс.

— Да, леди Марвен.

— И решили, что имеете право…

— Нет, — перебил Рейнар. — Он решил, что право годы назад было использовано слишком дурно.

Вот так. Без повышения голоса. Но с той ледяной точностью, от которой даже у меня внутри что-то неприятно дрогнуло. Когда человек долго молчит, а потом начинает выбирать фразы так хорошо, это почти всегда страшнее любого крика.

Селеста опустила вилку.

— Вы превращаете старую семейную трагедию в допрос, — сказала она.

— Нет, — ответила я. — Я превращаю семейный ужин в редкий случай, когда трагедия перестает быть удобной.

Орин откинулся на спинку стула.

— Допустим, кто-то действительно вел параллельные записи. Это не доказывает намеренного вреда. У тяжелых пациентов…

— Не называйте его тяжелым пациентом так, будто это все объясняет, — сказала я резко. — Вас слишком долго спасала именно эта формулировка.

Он впервые позволил себе раздражение, не замаскированное снисходительностью.

— А вас слишком быстро развратила власть у его постели.

Я улыбнулась.

— Нет. Меня развратило то, что я впервые за долгое время вижу настолько плохо спрятанную схему. Обычно люди, которые травят годами, хотя бы лучше маскируют собственную лень.

Марвен поставила бокал на стол.

— Хватит. Что вы хотите?

Вот. Наконец честный вопрос.

— Для начала? — спросила я. — Чтобы все присутствующие перестали делать вид, будто речь идет о заблуждениях, случайностях и слишком впечатлительной новой жене. Речь идет о доме, где хозяина годами держали в выгодной слабости. И о женщине, которая умерла, когда попыталась связать концы.

— Вы не можете доказать, что Элизу убили, — сказала Селеста.

— Пока нет. Но уже могу доказать, что после ее смерти слишком многие получили доступ к ее вещам, к его телу и к его будущему одновременно. А это, знаете ли, не семейная скорбь. Это кормушка.

Тишина после этой фразы была почти приятной.

Они все услышали слово.

Кормушка.

И поняли, что я не собираюсь дальше вежливо танцевать вокруг сути.

Рейнар сидел неподвижно. Только пальцы у него лежали на столе слишком спокойно. Я уже знала этот признак. Когда у него внутри начиналась настоящая злость, внешне он становился не резче, а тише.

— Кто входил в покои Элизы первым после ее смерти? — спросил он.

Марвен посмотрела на него в упор.

— Я.

— Кто вторым?

Пауза.

— Селеста.

— Зачем?

— Она была ей как сестра.

— Очень удобный ответ, — сказала я. — Особенно если учесть, что часть шкатулок потом исчезла в рамках семейной деликатности.

Селеста подняла голову.

— Ничего не исчезло. Мне передали ее личные письма и украшения, которые не имели отношения к наследству.

— А вы, разумеется, решили, что письма мертвой женщины вообще не интересуют ее мужа?

— Она не хотела, чтобы вы их видели.

Рейнар резко повернул к ней голову.

— Откуда вы знаете?

И вот тут она допустила ошибку.

Всего на секунду. Но достаточно, чтобы я почти физически почувствовала, как что-то в ней сместилось.

— Потому что она говорила со мной, — ответила Селеста.

— О чем? — спросил он.

— О том, что боится за вас. И о том, что если начнет обвинять всех подряд без доказательств, вы только оттолкнете ее еще дальше.

Я наблюдала молча. Это уже было не про мои вопросы. Это было про них двоих и про ту покойницу, которую каждая из сторон сейчас пыталась использовать по-своему.

— И вы, — сказал Рейнар очень тихо, — решили после ее смерти забрать письма себе. Из уважения?

— Из необходимости.

— Чьей?

Селеста сжала губы.

Марвен вмешалась:

— Хватит. Вы оба забываете, что прошло уже слишком много времени. Если тогда были ошибки, они уже не исправят ничего.

— Зато отлично объяснят многое, — ответила я.

Я вынула из папки еще один лист.

— Например, вот это. Счета на дополнительные поставки препаратов в северное крыло. Под видом средств для сна и успокоения. Подпись — Орин. Получатель — через хозяйственную часть, с разрешения Марвен.

Орин побледнел.

Вот теперь заметно.

— Это нарушение частной жизни дома, — произнес он.

— Нет. Это нарушение почти всего остального.

— Эти препараты могли использоваться для кого угодно.

— Да. Для женщины в трауре, которой надо было хорошо спать после красивой смерти кузины. Как трогательно. А еще — для цветов, которые потом почему-то оказывались там, где живет новая жена.

Селеста встала.

— Я не обязана это слушать.

— Обязаны, — сказал Рейнар.

И она медленно села обратно.

Слуги у стены стояли как статуи. Но я видела: они слышат каждое слово. Еще час — и полдома будет знать, что за этим столом запахло не ужином, а вскрытием.

— Ладно, — сказала Марвен. — Допустим, кто-то в доме действовал неосторожно. Допустим, Орин слишком широко трактовал свое право на лечение. Допустим, Селеста… проявила неловкость. Что вы хотите теперь? Устроить суд? Пустить слугам сплетню о том, что род Валтеров травит своих?

— Нет, — ответила я. — Слугам не нужно будет сплетничать. Они и так умеют складывать лица в истории. А я хочу совсем другого.

— Чего?

Я положила ладони на стол.

— Полного отстранения Орина от единоличного контроля над лечением. Доступа ко всем бумагам Элизы. Отдельной описи того, что было передано Селесте после смерти. И того, чтобы с этого дня ни один человек в доме не подходил к милорду с лекарством, напитком, уколом или даже цветами без моего присутствия или его прямого разрешения.

Марвен рассмеялась коротко. Очень сухо.

— Вы всерьез думаете, что я это подпишу?

— Нет. Я всерьез думаю,