Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Ложитесь, — сказала я.

— Вы произносите это все увереннее.

— А вы все чаще делаете вид, что можете игнорировать очевидное.

Он хотел ответить, но в дверь вдруг постучали.

Один раз.

Потом второй.

Не приказно. Не робко. Очень точно.

Мы оба замолчали.

Мира застыла у стены.

— Кто? — спросила я.

— Друг, — ответил мужской голос снаружи.

Я посмотрела на Рейнара. Он нахмурился.

— У меня нет друзей, которые так стучат ночью.

— Очень печально для вашей социальной жизни.

Голос за дверью прозвучал снова, теперь тише:

— Если миледи хочет услышать предложение, от которого в этом доме становятся свободнее, лучше сделать это без лишних ушей.

Вот так.

Не угроза. Не ласка. Сделка.

Самый мерзкий жанр.

— Кто это? — спросила я негромко.

Рейнар медленно покачал головой.

— Не знаю. Но голос не из слуг. И не из семьи.

Я подошла к двери сама.

— Мира, останься здесь. Если через пять минут я не вернусь, буди полдома. Желательно с криком.

— Госпожа…

— Делай, как сказала.

Я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.

У стены, у дальнего окна, стоял мужчина лет сорока. Не местный слуга — слишком хорошо одет. Не дворянин дома — слишком осторожен в осанке. Темный плащ, перчатки, аккуратная борода, спокойное лицо человека, который привык приходить с предложениями туда, где люди уже не любят свет.

— Вы? — спросила я.

— Я представляю интересы тех, кому небезразлично, как именно будет устроено будущее этого дома.

— Великолепно. Еще один.

Он не улыбнулся.

— Леди, прошу всего минуту.

— У вас уже тридцать секунд ушло на то, чтобы звучать как посредник по продаже совести. Дальше лучше быстрее.

Он чуть склонил голову. Меня явно пытались оценить еще до этой встречи, но, кажется, предупреждали недостаточно хорошо.

— Скажем так, — произнес он, — не всем выгодно, чтобы лорд Рейнар пережил ближайшие месяцы с полной ясностью и вернувшейся властью.

— Да что вы. А я-то думала, тут все просто переполнены семейной любовью.

— И не всем выгодно, чтобы вы оказались женщиной, готовой за него бороться.

— Наконец-то хоть кто-то в этом доме начал быстро соображать.

Он не отреагировал. Значит, пришел не спорить.

— Мне поручено передать вам предложение. Вы покидаете восточное крыло. Завтра же. Под предлогом недомогания, тревоги, чего угодно. Возвращаетесь в город или в один из загородных домов, который вам укажут. Брак сохраняется на бумаге. Ваше положение — тоже. Более того, вам будет обеспечено ежегодное содержание, достаточное, чтобы никогда не нуждаться в деньгах и не зависеть ни от одной ветви рода.

Я смотрела на него молча.

Он выдержал паузу и добавил:

— Взамен вы перестаете вмешиваться в лечение милорда, не поднимаете шум вокруг старых бумаг, не требуете писем Элизы и не задаете новых вопросов о доме.

— И позволяю всем спокойно дождаться, пока мой муж снова станет удобной полумертвой тенью.

— Вы позволяете дому избежать большого разрушения.

Я усмехнулась.

— Люблю, когда мне убийство подают под соусом архитектурной заботы.

Он впервые позволил себе что-то вроде раздражения.

— Леди, речь идет не только о вас. Если вы продолжите, вас сломают вместе с ним. Это не поэтическое предупреждение. Это математика.

— А сколько стоит такая математика?

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул мне.

Там была сумма.

Очень большая. Неприлично большая. Именно такая, которой расчетливые люди измеряют человеческую готовность вовремя перестать быть принципиальными.

— Щедро, — сказала я. — Значит, я действительно мешаю серьезным людям.

— Вы мешаете не тем, что знаете. А тем, что не боитесь использовать знание.

— Ошибаетесь. Боюсь. Просто продаюсь плохо.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Это не только деньги. Это безопасность.

— Чья?

— Ваша.

— А его?

— Если вы отойдете, лечение продолжится в контролируемой форме. Лорд проживет дольше, чем при открытом конфликте.

Вот это уже было почти красиво.

Не «умрет». Не «не выживет». А вот так — проживет дольше. Как скотина на хорошем содержании.

Я медленно сложила лист обратно и протянула ему.

— Передайте своим интересам, что они выбрали не ту жену для подкупа.

— Вы даже не спросили, кто за этим стоит.

— А зачем? Чтобы потом красиво цитировать на допросе? Нет. Мне пока достаточно знать, что вы пришли сюда ночью с ценой за мое молчание. Уже одно это делает ваше лицо очень полезным.

Он не взял лист.

— Подумайте до утра.

— Нет.

— Вы слишком уверены, что сможете удержать его на ногах.

— А вы слишком уверены, что женщины всегда начинают считать деньги быстрее, чем мертвецов.

На этот раз он все-таки взял бумагу обратно.

— Тогда мне жаль вас.

— Не надо. Лучше пожалейте себя, если я утром решу описать ваш плащ Тальверу, а лицо — половине охраны.

— Вы этого не сделаете.

— Почему?

— Потому что поймете: разговор со мной — не худшее, что вам предложат, если вы продолжите.

И ушел.

Не резко. Не торопливо. Спокойно. Как человек, привыкший, что после таких встреч люди обычно дрожат и начинают пересчитывать варианты выживания.

Очень жаль для него.

Я постояла у окна еще несколько секунд, пока шаги не стихли окончательно. Потом вернулась в комнату.

Рейнар уже стоял, хотя я ясно велела ему лежать. Разумеется.

— Ну? — спросил он.

— Вам предлагают очень дорогую вдову.

Он застыл.

Я пересказала все без украшений. Сумму. Условия. Формулировку про «проживет дольше». Ночной визит. Тон. Лицо. То, как человек говорил не как член семьи, а как посредник между несколькими центрами выгоды.

Пока я говорила, лицо Рейнара менялось мало. Но я уже умела читать его по другим вещам — по тому, как напряглась челюсть, как слишком спокойно легли пальцы на край камина, как потемнел взгляд.

— Значит, — произнес он наконец, — дело давно вышло за пределы дома.

— Да.

— И кто-то уже считает, что дешевле купить мою жену, чем продолжать ждать, пока вы оба начнете копать дальше.

— Наконец-то вы оценили мой рыночный потенциал.

Он посмотрел на меня так резко, что я почти улыбнулась.

Почти.

— Это не смешно.

— Нет. Но если я сейчас не скажу что-нибудь ядовитое, мне захочется кого-то зарезать. А у нас и так уже тесно с трупами в сюжете.

Он медленно отошел от камина и сел в кресло. Не от слабости только. От мысли. Я видела это состояние у людей, которым внезапно показывают не новую улику, а новый масштаб катастрофы.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он тихо.

— Да. Что ваша болезнь выгодна не только тетке, лекарю и красивой женщине в трауре. На вас, вероятно, завязаны деньги, договоры, земли, влияние — что-то, что должно оставаться под управлением, пока вы официально живы,