Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

Не только пациента.

А мужа.

Проклятье.

Очень невовремя и очень опасно.

Потому что после такого уже гораздо труднее убеждать себя, что вся эта война — просто работа.

Глава 19

Самой страшной оказалась не его болезнь, а причина, по которой ему не давали выздороветь

Восточное крыло после попытки увести меня из сада стало похоже не на часть дома, а на рану, которую кто-то слишком поздно догадался перевязать. Людей у дверей прибавилось. В коридорах шептались уже не осторожно, а с той нервной жадностью, с какой прислуга обычно пересказывает только две вещи: внезапную смерть и публичный скандал. Сегодня им досталось почти все сразу, только без гроба. Пока без гроба.

Я вела Рейнара обратно сама, игнорируя и Тальвера, и двух лакеев, которые слишком суетливо предлагали помощь. После драки в саду он держался на злости и привычке не падать там, где на него смотрят. Очень полезное качество для хозяина дома. И отвратительное — для врача, которому потом приходится иметь дело с последствиями этого красивого мужского упрямства.

Когда дверь спальни закрылась, я заставила его сесть на кровать и молча сняла с него сюртук. Он попытался было что-то сказать, но я глянула так, что умные люди обычно выбирают пожить еще немного.

— Рубашку тоже, — сказала я.

— Вы становитесь все менее романтичной.

— А вы все более избитым. Раздевайтесь.

Он подчинился, не споря. Уже плохой признак для его характера и хороший — для моего диагноза. На правом боку расплывался темный синяк, уходящий под ребра. Ничего не хрустело, дыхание сбивалось, но не сваливалось в опасную поверхностную кашу, значит, перелома, скорее всего, нет. Ушиб сильный. Болезненный. И совершенно заслуженный теми, кто решил, что удобнее бить по мне через него.

Я осторожно провела пальцами по краю ребер. Он резко втянул воздух.

— Вот здесь?

— Если я скажу «нет», вы же не поверите.

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что люблю, когда пациент хотя бы формально участвует в собственном осмотре.

Я принесла холодную воду, ткань, велела Мире найти все, чем можно заменить нормальный лед в мире, где вместо здравого смысла иногда практикуют семейные заговоры, и только после этого села напротив него.

Он молчал. Не потому, что играл в стойкость. Потому что боль уже добралась до той степени, когда даже язвительность приходится выдавать дозированно.

— Ну? — спросил он наконец. — Сейчас будет речь о том, что я идиот?

— Нет. Речь будет о том, что вы живы, подвижны и, к сожалению, снова правы в одном: дальше стало хуже.

— Я польщен.

— Не надо. Вы ужасный пророк.

Я приложила ткань к синяку. Он стиснул зубы, но даже не дернулся.

— Терпите.

— Какое неожиданное лекарство.

— Для вас это вообще базовый метод лечения.

На секунду между нами повисла почти привычная тишина. Не мирная. Но уже наша — та, в которой слова можно не бросать друг в друга каждую секунду только для того, чтобы не сорваться в что-то более опасное.

Мира принесла старую жестяную миску с кусками льда из ледника и горячую воду для меня. Я кивнула ей на дверь.

— Никого не впускать. Если это будет даже сама леди Марвен с библией и сожалением на лице — все равно никого.

— Да, госпожа.

Когда она исчезла, я опустилась обратно на стул и только тогда позволила себе задать главный вопрос:

— Кто мог прислать людей в сад?

Рейнар откинул голову на спинку кровати.

— Любой, кому стало ясно, что вас уже не купить мелкими уступками и не запугать семейным тоном.

— Это ответ человека, который слишком долго жил среди ядовитых родственников. Мне нужен ответ хозяина дома.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Тогда слушайте. Есть три группы. Первая — дом. Тетка, Орин, Селеста, слуги, которых прикармливали годами. Вторая — управляющие внешними землями и доходами, те, кто хорошо жил на моем «состоянии». Третья — род Ардейров.

— Кто это?

— Семья моей матери. Они много лет вежливо ждут, когда Валтеры окончательно ослабнут и можно будет закрепить часть земель через старые брачные договоры и долговые права.

Я замерла.

— А вот это уже интересно.

— Не для меня.

— Для меня — очень. Потому что человека ночью с ценой за мое молчание мог прислать не только тот, кто живет под этой крышей. Это уже уровень людей, которым нужны не ваши комнаты и чашки, а ваши подписи и титулы.

— Да.

— И, если я правильно понимаю, ваша «болезнь» в таком случае выгодна не просто как семейная трагедия. Она выгодна как управляемое политическое состояние.

Он мрачно усмехнулся.

— Вы удивительно быстро учитесь любить аристократию.

— Нет. Я просто быстро распознаю гниль, если она дороже упакована.

Я замолчала, складывая в голове то, что уже знала. Дом травил его не потому, что кто-то из родственников вдруг оказался особенно злым. Не только поэтому. Его держали в слабости, потому что слабый, но официальный хозяин удобен всем. Марвен — для внутренней власти. Орин — для контроля и доступа. Селеста — для зависшего будущего, в котором она рядом с титулом, но без необходимости делить его с полноценным живым мужчиной. Внешние семьи — для мягкого захвата через долги, договоры, управления, пока хозяин не способен встать и пересчитать, кто и сколько откусил.

И именно это было самым страшным.

Не болезнь.

Причина, по которой ему не давали выздороветь.

— Вы поняли, да? — спросил он тихо.

Я подняла на него взгляд.

— Да.

— Скажите.

— Что именно?

— Всю мерзость. Целиком. Так, как вы умеете.

Я несколько секунд смотрела на него молча. Потом сказала:

— Вас не лечили не потому, что не могли. Вас не лечили потому, что здоровый Рейнар Валтер неудобен слишком многим. Ваше полуживое состояние стало не следствием чужой растерянности, а рабочим компромиссом между несколькими интересами. Пока вы были слабы, но официально живы, все вокруг могли брать от вас то, что им нужно: власть, подписи, доступ к земле, время, будущие брачные расклады. Вы были не больным человеком. Вы были режимом.

Он закрыл глаза.

— Да.

— И если бы вы окончательно умирали, это было бы даже менее выгодно, чем держать вас между жизнью и креслом.

— Да.

— Значит, все эти настои, уколы, цветы, ночные визиты и уговоры для меня были не просто про то, чтобы вы не встали. Это было про сохранение системы, где вы нужны именно таким.

— Да.

Каждое это «да» звучало не как согласие, а как удар по чему-то давно натянутому