Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Вы угрожаете дому?

— Я обещаю ему плохую неделю.

Орин встал.

— Милорд, это уже не забота о вашем здоровье. Это захват.

Я повернулась к нему.

— Нет. Захват был до моего появления. Просто раньше вам нравилось слово «опека».

— Вы пришли в этот дом вчера и решили, что имеете право ломать все, что строилось годами.

— Если годами строили клетку, не удивляйтесь, что кто-то однажды придет с плохим характером и начнет выламывать прутья.

Рейнар поднялся вслед за Орином.

Медленно. Но без колебания.

Я уже знала этот момент — когда слабость почти не уменьшалась, а достоинство вдруг увеличивалось так, что становилось тесно мебели, людям и их версиям правды.

— Довольно, — сказал он.

Все замолчали.

— С этого дня мастер Орин не делает ничего без моего прямого распоряжения. Леди Селеста до утра передает все письма и вещи Элизы, которые забирала после ее смерти. Тальвер составляет новую опись. А тетя…

Он сделал короткую паузу.

— Тетя подумает, хочет ли она остаться старшей женщиной в доме, где ее перестали бояться достаточно, чтобы молчать.

Марвен побелела так резко, что даже свечи на ее фоне стали живее.

— Ты не можешь…

— Могу.

Она резко встала.

— Из-за нее?

Вопрос вылетел раньше, чем она успела сделать его приличным. И именно поэтому оказался ценнее любого признания.

Я не повернула головы. Даже не посмотрела на него. Потому что и так знала: этот удар она наносила не по мне. Она проверяла, насколько далеко он уже успел зайти в своем выборе стороны.

Рейнар ответил не сразу.

— Нет, — сказал он. — Из-за себя.

А потом, после крошечной паузы, добавил:

— И из-за того, что она, в отличие от всех вас, не кормится моей слабостью.

Вот это уже было слишком честно для такого стола.

Селеста отвела взгляд. Орин стиснул зубы. Марвен замерла, как человек, которого не просто унизили — лишили главной внутренней опоры: уверенности, что все в этом доме по-прежнему вращается вокруг ее трактовки пользы.

А я почувствовала очень неприятную вещь.

Гордость.

Именно ту, которая женщине в моей ситуации противопоказана, потому что за ней всегда слишком быстро идет что-то еще.

Марвен резко отодвинула стул.

— Этот вечер закончен.

— Нет, — сказала я. — Для вас он только начинается.

Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне почти захотелось пожелать ей спокойной ночи просто из вежливого садизма. Но я промолчала. Иногда молчание тоже бывает оскорблением, если правильно его подать.

Селеста поднялась следом.

— Письма вы получите утром, — сказала она Рейнару. — Но если вы думаете, что в них найдете что-то, кроме чужого страха и отчаяния, вы ошибаетесь.

— Проверим, — ответил он.

Орин стоял последним.

— Вы оба делаете серьезную ошибку, — произнес он. — Болезни мстят тем, кто недооценивает их вовремя.

— Да, — сказала я. — Но вы сейчас говорите не о болезни.

Он посмотрел на меня так, будто в уме уже прикидывал, сколько доз понадобится, чтобы меня наконец перестало быть слишком много. Очень обнадеживающий взгляд. Значит, я попала точно туда, где у него начинается паника.

Они ушли. Один за другим. Даже Селеста не пыталась сохранить красивую траурную плавность — слишком быстро хотела исчезнуть с этого ужина.

Остались мы с Рейнаром и Тальвер, который, кажется, уже не понимал, надо ли ему собрать тарелки или сразу заказывать священника на утренний разбор дома.

— Тальвер, — сказал Рейнар, не садясь обратно. — Делайте, как было сказано.

— Да, милорд.

— И если хоть одна бумага исчезнет до утра, вы тоже ответите.

Управляющий побледнел, но кивнул твердо.

Когда он вышел, дверь закрылась мягко. Слишком мягко для того, что только что произошло.

Я медленно выдохнула и только тогда поняла, как сильно все это время держала плечи в напряжении. На столе остывало мясо, темнело вино, блестело серебро. Настоящий семейный уют. Просто немного с привкусом вскрытия.

Рейнар стоял, опираясь ладонью на край стола. На лице у него не было ни торжества, ни облегчения. Только тяжелая усталость и то странное внутреннее напряжение, которое иногда появляется после очень точного удара: ты попал, но понимаешь, что теперь тебя будут бить в ответ уже без масок.

— Сядьте, — сказала я.

— Сейчас.

— Нет. Сейчас же.

Он повернул ко мне голову.

— Вы невозможны даже после победы.

— Это не победа. Это просто момент, когда у паразитов впервые начали отнимать миску.

На секунду его губы дрогнули. Потом он все-таки сел. Я опустилась рядом.

— Вам хуже? — спросила тихо.

— Устал.

— Это не ответ.

— Голова гудит. Ноги тоже. Но я еще здесь, если вас интересует диагноз.

— Меня интересует, не собираетесь ли вы рухнуть до того, как мы вернемся наверх.

— Какая трогательная забота.

— Не привыкайте.

Несколько секунд мы сидели молча. Впервые за весь вечер — без зрителей, без их взглядов, без необходимости держать лицо острее, чем нож.

— Вы были правы, — сказал он неожиданно.

Я повернулась.

— С каким именно из моих многочисленных неудобных выводов?

— За ужином действительно стало видно, кто в этом доме слишком хорошо устроился на моей слабости.

Я чуть склонила голову.

— И кто именно?

— Все.

Вот это была, пожалуй, самая точная формулировка за весь день.

— Да, — ответила я. — Именно так.

Он опустил взгляд на мои руки, все еще лежащие на столе рядом с пустой папкой.

— Вы не боитесь, что после сегодняшнего они ударят уже не через меня?

Я понимала, о чем он. Через слуг. Через бумаги. Через слухи. Через меня саму.

— Боюсь, — сказала честно.

— И?

— И именно поэтому завтра утром начнем раньше них.

Он поднял на меня взгляд.

Темный. Усталый. Слишком внимательный.

— Вы правда никогда не даете себе просто выдохнуть?

— Иногда даю. Но не в доме, где ужин только что кончился признанием в том, что половина семьи жила за счет вашей слабости.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг протянул руку и коснулся моей ладони.

Не нежно. Не осторожно. Не как мужчина, который красиво благодарит спасительницу.

Просто накрыл мою руку своей — сухой, теплой, чуть дрожащей после напряжения.

Я замерла.

Потому что в этом движении не было романтики. И не было дружбы. В нем было другое — редкое, почти опасное признание: ты была рядом в тот момент, когда я не сломался окончательно.

Он понял это первым и, кажется, разозлился на себя за секунду до того, как я успела что-то сказать.

— Не смотрите так, — пробормотал он.

— Как?

— Будто сейчас скажете что-то умное.

— Обычно вас это раздражает.

— Сейчас тоже.

Я почти улыбнулась.

— Тогда уберите руку.

— Не хочу.