Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Вы говорите о моем появлении как о хирургическом вмешательстве.

— А что, по-вашему, это будет? Семейный выход? Нет, Рейнар. Это маленькая операция без наркоза. Я хочу вскрыть их уверенность.

Он медленно сел, спустил ноги с кровати и потер ладонью лоб.

— Если я откажусь?

— Тогда я не стану тащить вас вниз за волосы. Но вы будете знать, что сами отдали им еще один вечер привычного спокойствия.

— Умеете выбирать формулировки.

— Не жалуйтесь. Я еще мягкая.

Он поднял на меня взгляд.

— Это у вас мягкость?

— Да. Жесткость начинается, когда я перестаю предупреждать.

На этот раз он усмехнулся отчетливо. Но потом лицо снова стало серьезным.

— Хорошо, — сказал он. — Я спущусь.

— Отлично.

— При одном условии.

— Ну конечно. Мужчины вашего склада даже на пути к собственной реабилитации умудряются выдвигать условия. Говорите.

— Если я пойму, что сейчас рухну, вы не станете делать из этого красивый урок. Вы просто уведете меня обратно.

Я пару секунд смотрела на него молча.

— Согласна.

— И никаких речей о том, что мне надо терпеть ради эффекта.

— Согласна.

— И если Марвен попробует…

— Я ее переживу. Не отвлекайтесь.

Я подошла к шкафу и вытащила темный сюртук, который утром висел там как часть гардероба, в который, видимо, давно никто не верил всерьез. Ткань была дорогой, плотной, без лишней вычурности. Я встряхнула его и бросила на кровать.

— Одевайтесь.

— Командовать вам нравится все больше.

— Да. Видимо, привыкание к запаху дома пошло не по плану.

Первые минуты ушли на то, чтобы привести его в вид, который не выдавал бы всей тяжести дня с первого взгляда. Он сам застегнул рубашку, хотя пальцы пару раз соскользнули с пуговиц. Сам надел сюртук. Сам встал. Я вмешалась только тогда, когда увидела, как слишком резко потемнел его взгляд после движения.

— Секунду, — сказала я и подошла ближе.

Моя ладонь легла ему на грудь раньше, чем он успел съязвить. Просто чтобы почувствовать ритм дыхания, степень напряжения, насколько близко сейчас та грань, за которой начнется бессмысленное геройство.

Он замер.

— Ну? — спросил тихо.

— Ну, вы упрямый, тяжелый и пока еще живой. Продолжаем.

— Это, по-вашему, поддержка?

— Нет. Это клиническое заключение.

Я поправила ворот его рубашки, потом отступила на шаг и окинула взглядом.

Высокий. Слишком бледный. Чуть осунувшийся. Но на ногах. И этого уже было достаточно, чтобы у некоторых людей в доме началась тихая внутреняя паника.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Думаю, сколько лиц сегодня побелеет раньше, чем вы дойдете до стола.

— Вы получаете нездоровое удовольствие.

— Не спорю.

Мы вышли в галерею медленно. Я шла рядом, не вцепляясь в него, но достаточно близко, чтобы подхватить, если потребуется. Слуги, попадавшиеся нам навстречу, сначала опускали глаза по привычке, потом поднимали снова — уже слишком резко, не веря. Один молодой лакей так и замер у стены с подносом, будто увидел привидение в очень дорогом сюртуке.

Прекрасно.

Работает.

— Не останавливайтесь, — тихо сказала я.

— Я и не собирался.

Лестница стала первым настоящим испытанием. Я это поняла еще до того, как мы к ней подошли. Ровная галерея и короткие переходы — одно. Спуск, особенно на глазах у дома, — совсем другое. Рейнар тоже это понял. Я увидела по тому, как чуть жестче стала линия его рта.

— Можем спуститься медленнее, — сказала я.

— Мы и так ползем с достоинством раненой гвардии.

— Главное слово тут «с достоинством».

Первую ступень он взял сам. Вторую тоже. На третьей его ладонь почти незаметно сжалась на перилах сильнее, чем нужно. Я подвинулась ближе.

— Если сейчас начнете строить из себя героя, я вас ненавижу заранее.

— Вы удивительно воодушевляющая жена.

— Я врач. Не путайте жанры.

К середине пролета я уже чувствовала, как от него идет напряжение волнами. Но он держался. Не на силе. На злости, дисциплине и каком-то мрачном достоинстве, которое, кажется, не позволяло ему рухнуть хотя бы из принципа. Когда мы спустились в нижний холл, там стало тихо. Не потому, что людей было много. Наоборот, их было немного. Но каждый успел увидеть достаточно, чтобы новость пошла дальше быстрее ветра.

— Милорд… — выдохнул кто-то из старших слуг.

Рейнар даже не повернул головы.

— Да, — сказал он сухо. — Пока еще.

Я почти улыбнулась.

Большой зал оказался освещен мягко, по-вечернему. Круглый стол, чайный сервиз, свечи, серебро, безупречно разложенные салфетки. Семья снова пыталась делать вид, будто все у них прилично, благородно и спокойно. Это было трогательно.

Марвен сидела во главе стола. Селеста — справа от нее, в черном, как аккуратно поданная угроза. Орин — чуть поодаль, будто хотел одновременно быть ближе к хозяину и дальше от любой ответственности. Тальвер стоял у буфета, и, к его чести, лицо у него оказалось не таким каменным, как у остальных. Скорее усталым. Будто он уже понял, что сегодняшний вечер потом придется долго разгребать по углам памяти.

Когда мы вошли, никто не встал сразу. На секунду они все просто смотрели.

И в этой секунде было видно все.

Марвен — не ожидала.

Селеста — поняла, что букет не сработал так, как хотелось.

Орин — быстро считал, насколько плох его день.

Тальвер — мысленно начал составлять новые списки слуг, которым придется заткнуть рты до утра.

А вот мне, как ни странно, стало легче.

Потому что в этой комнате внезапно всем стало тесно.

Всем, кроме меня.

— Добрый вечер, — сказала я. — Надеюсь, мы не слишком разрушили вашу веру в стабильность.

Марвен первой вернула себе голос.

— Рейнар. Я не ожидала, что ты спустишься.

— Это видно, — ответил он и медленно подошел к столу.

Я не тянула его за руку, не подпирала демонстративно. Просто шла рядом. Но, кажется, именно это бесило их сильнее всего: он не был один, но и не выглядел прикованным ко мне, как к сиделке. Мы не играли ни в слабость, ни в любовь. Мы просто вошли как два человека, которым уже надоел чужой сценарий.

Селеста поднялась, изобразив очень чистое удивление.

— Милорд, вы выглядите… лучше.

— Благодарю, — сказал он. — Ваши цветы, полагаю, должны были помочь еще больше.

Повисшая тишина была почти музыкальной.

Селеста не моргнула. Очень хорошая школа. Но я заметила, как побелели пальцы, легшие на спинку стула.

— Не понимаю, о чем вы, — ответила она мягко.

— Жаль. А я уже начала верить, что вы приносите букеты осознанно.

Марвен резко повернулась ко мне.

— Что это значит?

Я села, не дожидаясь приглашения.

— Это значит, леди Марвен, что в ваш дом, похоже, очень любят приносить вещи, после которых людям становится мягче, слабее