Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

— Вы говорите так, будто уже решили, что я ваш пациент.

— Вы и есть мой пациент.

— А муж?

Я повернулась к нему.

— Муж — это юридическая неприятность. Пациент — рабочая реальность.

На этот раз он усмехнулся отчетливее.

— Хотя бы честно.

— А вы ожидали нежного взгляда через кольцо? Разочарую. У меня сейчас нет времени на красивую чепуху.

— И что же у вас есть?

Я сделала шаг к столу, взяла пустой шприц и подняла его между нами.

— У меня есть доказательство, что вас не просто лечат. Вас контролируют через тело. У меня есть записи вашей первой жены, которая умерла слишком вовремя. У меня есть тайный журнал дозировок. И у меня есть вы — мужчина, который все еще подозревает меня сильнее, чем тех, кто годами держал его в кресле.

Он потемнел лицом.

— А вы бы не подозревали?

— Подозревала бы. Но уже задавала бы себе вопрос, почему в комнате после моего ухода оказываются не письма, а шприц в руке чужого человека.

Молчание снова стало плотным.

Потом он спросил:

— Что вы хотите от меня?

— Не врать.

— Это все?

— Для начала — да. Не врать, не геройствовать, не пытаться играть со мной в благородное недоверие, пока у вас из вены еще не выветрилась чужая дрянь. И еще одно.

— Что?

— Жить назло. У вас для этого, кажется, хороший характер.

Он посмотрел на меня так, будто пытался решить, издеваюсь я или говорю всерьез. Прекрасное состояние. Значит, думать ему полезно.

— А если я скажу, — произнес он, — что не привык, когда кто-то приказывает мне выживать?

— Тогда вам повезло, что я не спрашиваю разрешения в вопросах, где речь идет о хорошем исходе.

Он медленно покачал головой.

— Вы невозможная женщина.

— А вы слишком упрямый мужчина, чтобы красиво умереть. Поэтому нам, похоже, придется как-то сосуществовать.

Он откинулся на спинку кушетки и на секунду закрыл глаза. Усталость все еще висела на нем тяжело, но уже не как приговор, а как нагрузка после боя.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я вам не вру. С чего начнем?

Вот так. Без доверия. Без громких слов. Просто с делового вопроса.

И почему-то именно это понравилось мне больше всего.

— С правды о вашей первой жене, — ответила я. — Потом о том, когда именно вы впервые поняли, что Орин вас не спасает. Потом о том, кому в доме выгоднее всего ваш туман в голове. И только потом — о нас с вами.

Он открыл глаза.

— О нас?

— Да. Потому что если нас снова попытаются использовать как мужа и жену в их схеме, мне нужно заранее знать, на каком именно месте вы сорветесь первым.

Уголок его рта дрогнул.

— Вы и брак собираетесь превратить в допрос.

— Не льстите себе. Пока это только сбор анамнеза.

На этот раз он все-таки рассмеялся. Коротко. Низко. С болью в дыхании, но по-настоящему.

Я отметила это мгновенно и без жалости.

Очень хорошо.

Мой муж решил, что я пришла добить его.

А я окончательно решила, что он слишком упрям, чтобы умереть вовремя для своих родственников.

Глава 8

Женщина в трауре узнала во мне не жену, а помеху

Я не люблю разговоры, которые приходится прерывать из-за слабости пациента. Они всегда оставляют неприятное чувство незакрытой раны. Но Рейнар после укола держался только на злости и остатках самолюбия, а я не из тех врачей, кто путает продуктивную беседу с доведением человека до обморока ради красивой сцены.

— Хватит на сегодня, — сказала я, когда он в третий раз за несколько минут слишком медленно моргнул и перевел взгляд мимо меня, словно собирая комнату заново.

— Я в порядке.

— Это фраза мужчин, после которых обычно приходится поднимать тяжелые предметы с пола.

— Вы невыносимы.

— Зато внимательна. Ложитесь.

Он хотел огрызнуться еще, я видела. Но сил на полноценное сопротивление уже не хватало. Это меня злило не на него, а на тех, кто довел его до состояния, где даже злость приходилось экономить.

Я помогла ему вернуться на кровать. На этот раз без игры в независимость — просто потому, что он уже не тянул на красивое упрямство в вертикальном положении. Пульс после короткого разговора снова стал чаще, под кожей у виска дрожала тонкая жилка. Я поправила подушку, отодвинула тяжелое покрывало и только тогда отошла.

— Если вы сейчас скажете, что умеете быть заботливой, я вам не поверю, — пробормотал он, не открывая глаз.

— Правильно. Я не заботливая. Я профессионально раздраженная.

— Это чувствуется.

— Спите.

— Это приказ жены или врача?

Я бросила на него взгляд.

— Это приказ человека, который пока не хочет объяснять дому, почему хозяин снова валяется без чувств после визита родственников.

Он хмыкнул, но уже через минуту дыхание стало ровнее. Не глубоким сном, нет. Скорее осторожным уходом в дрему, когда организм пытается добрать силы, а сознание все еще не до конца доверяет миру вокруг.

Я подождала немного, проверила, нет ли новой дрожи в руках, и только потом вышла в смежную комнату. Мира тут же поднялась с табурета.

— Как он?

— Жив. Уже неприятность для некоторых людей.

Она кивнула так быстро, будто и сама боялась сказать это вслух.

— Госпожа… внизу спрашивали, будете ли вы обедать с леди Марвен.

— Нет.

— Я так и сказала.

— Умница.

Я подошла к окну. Во внутреннем дворе было тихо. Слишком тихо для дома, где несколько часов назад попытались грубо вернуть хозяина в привычное беспомощное состояние. Значит, сейчас не суетятся. Сейчас считают, что делать дальше. Это хуже. Суетящиеся враги ошибаются чаще.

— Кто из женщин в доме носит траур? — спросила я вдруг.

Мира растерялась.

— Простите?

— Не делай вид, что не поняла. Я видела утром портрет первой жены. И я уже знаю, что после ее смерти здесь слишком многое стало удобно. Кто продолжает носить траур так, будто это не память, а заявление?

Мира опустила глаза.

— Леди Селеста.

— Это кто?

— Двоюродная сестра покойной леди Элизы. Она живет в северном крыле. Приехала после похорон… и с тех пор почти не уезжала.

Вот оно.

— Молодая?

— Да.

— Красивая?

Мира замялась.

— Очень.

Я усмехнулась.

Красота в таких домах почти всегда идет в комплекте с ролью, которую кто-то уже успел ей подобрать.

— И как она относится к милорду?

Мира побледнела.

— Я… я не могу знать.

— Можешь. Ты просто боишься сказать.

Она комкала передник так, что нитки почти затрещали.

— После смерти леди Элизы многие думали… что если