Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

Осталась. Какая удобная формулировка. Люди вообще очень любят оставаться рядом с титулами, когда уверены, что сам титул уже не встанет и не возразит.

— Она сейчас в трауре?

— Да, госпожа. Почти всегда в черном.

— Прекрасно. Значит, в этом доме есть еще одна женщина, которой очень долго было выгодно оплакивать не только покойную кузину, но и чужое выздоровление.

Мира подняла на меня испуганный взгляд.

— Вы думаете, она…

— Я думаю, — перебила я, — что в домах вроде этого почти никто не держится поблизости просто так. Особенно женщины в красивом трауре.

В дверь тихо постучали.

Мы обе обернулись.

Не глухой уверенный стук Марвен. Не быстрый, почти виноватый — прислуги. Этот стук был другим. Аккуратным. Мягким. Таким обычно входят люди, очень уверенные, что имеют на это право и без громкости.

Я кивнула Мире.

— Открой.

Она подошла к двери так, будто ждала приговор. На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Высокая. Тонкая. Черное платье сидело на ней так безупречно, что траур выглядел не болью, а дорогой идеей. Светлое лицо, темные волосы, спокойный рот. Красота не нежная — холодная, выверенная, привычная к тому, что на нее смотрят. В руках — небольшая корзина с белыми цветами.

Конечно. Еще и цветы. Люди в этом доме вообще удивительно упорны в своей любви к символам, от которых хочется вымыть руки.

Женщина перевела взгляд с Миры на меня. Ни растерянности. Ни вежливой паузы. Она сразу поняла, кто я.

— Леди Эстер, — произнесла она. Голос оказался низким, приятным и слишком хорошо воспитанным, чтобы в нем сразу услышать яд.

— Уже нет, — сказала я. — Но можете считать, что вам повезло застать меня в хорошем настроении. Кто вы?

В ее глазах мелькнуло едва заметное удивление. Не от грубости. От того, что я не стала играть в их местную церемониальность.

— Леди Селеста Морвейн, — ответила она. — Кузина покойной Элизы. Я пришла узнать, как чувствует себя Рейнар. И выразить вам сочувствие в связи с… столь неожиданным началом брака.

Я посмотрела на корзину у нее в руках.

— Если там цветы, оставьте их себе. В этой части дома и так слишком много вещей, которые пытаются красиво замаскировать неприятный запах.

Мира за моей спиной едва слышно втянула воздух. Селеста не дрогнула. Очень хорошо держала лицо. Опытная.

— Понимаю, — сказала она спокойно. — Вас предупреждали о тяжести его состояния?

— Нет. Меня вообще о многом не предупреждали. Видимо, решили, что невесты лучше работают вслепую.

Она перевела взгляд мне за плечо, на дверь спальни.

— Он спит?

— А вы надеялись войти и посмотреть сами?

— Я жила в этом доме задолго до вашего появления, — сказала она мягко. — И привыкла, что мне не нужно получать разрешение, чтобы беспокоиться о семье.

Я улыбнулась. Тоже мягко.

— А я, к сожалению, очень быстро отвыкла пропускать к тяжелому пациенту женщин, которые слишком красиво носят траур и слишком уверенно называют себя семьей.

Вот тогда она впервые посмотрела на меня по-настоящему. Без шелка в голосе. Без церемонии. Как на проблему.

Да. Узнала.

Именно этого я и ждала.

— Вы врач, — сказала она.

— Уже доложили?

— Это видно.

— Надеюсь, не по лицу. Оно у меня вообще-то мирное, если никто не лезет к моему мужу с дурными намерениями.

Селеста опустила взгляд на мою руку с кольцом. Ненадолго. Но достаточно, чтобы я заметила. Не боль. Не зависть. Скорее быстрое, почти математическое раздражение человека, чью расстановку фигур на доске кто-то внезапно испортил новым ходом.

— Ваш муж, — произнесла она, — давно не принадлежит себе так, как вам, вероятно, хотелось бы думать.

— Какая интересная фраза. Особенно для женщины, которая не спешит уезжать из дома после смерти кузины.

Мира перестала дышать. В буквальном смысле. Я даже услышала тишину за ее испугом.

Селеста поставила корзину на консоль у двери.

— Вам будет трудно здесь, — сказала она почти доброжелательно. — Вы попали в дом, который не любит резких перемен.

— А я в них отлично работаю.

— Возможно. Но не все перемены переживают те, кто их начинает.

Наконец-то. Хоть одна угроза без кружев.

— Это вы сейчас меня предупредили? — спросила я.

— Я? Нет. Я всего лишь женщина, которая слишком давно смотрит на этот дом изнутри и знает, как быстро здесь наказывают тех, кто торопится с выводами.

— Тогда у нас с вами есть одно различие, леди Селеста. Вы давно смотрите и молчите. А я только пришла и уже устала от этого молчания.

Она чуть склонила голову. Не уступка. Оценка.

— С Элизой было иначе, — сказала она вдруг.

Я замерла внутренне, но снаружи не шевельнулась.

— Расскажите.

— Она сначала наблюдала. Долго. А потом начала задавать вопросы не тем людям.

— И умерла.

— Да.

— Вы скорбите по ней очень красиво.

Теперь удар лег точно. Глаза Селесты стали холоднее.

— Вы меня не знаете.

— А вы меня уже оценили достаточно, чтобы говорить о моей судьбе в этом доме. Значит, квиты.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга молча. Это уже был не разговор двух женщин. Это была первая настоящая проверка на прочность. Я видела в ней не соперницу в банальном смысле, не «бывшую или будущую». Я видела умную женщину, давно встроенную в опасный порядок дома и недовольную тем, что новая жена оказалась не декоративной сиделкой, а человеком с руками, глазами и дурным характером.

— Зачем вы пришли на самом деле? — спросила я.

Она ответила честно. Почти.

— Посмотреть, кто вы.

— И?

Селеста чуть улыбнулась. Очень тонко.

— Вы не жена. Вы помеха.

— Спасибо. Взаимно.

Это ее удивило. Совсем слегка. Наверное, большинство женщин в таких домах пытается после подобной фразы либо оправдаться, либо обидеться. А я не люблю тратить чувство собственного достоинства на плохую драматургию.

— Тогда позвольте дать вам совет, — сказала она.

— Не люблю советы от людей, которые слишком долго выживали в опасных домах ценой молчания.

— И все же. Если вы хотите, чтобы Рейнар прожил дольше, не делайте вид, что уже понимаете, кто его враг.

— Боюсь, поздно. Сегодня мне это довольно наглядно показали шприцем.

Она замолчала. На этот раз по-настоящему.

— Так вы уже знаете, — тихо сказала Селеста.

— Я уже знаю достаточно, чтобы не впускать в его комнату красивых женщин с белыми цветами и лицом, на котором траур сидит как удачное наследство.

Ее губы дрогнули. Почти болезненно. Значит, попала не только в расчет, но и в живое место. Полезно.

— Вы жестоки, — сказала она.

— Я точна. Это звучит