Бесконечные мы - Иден Батлер

Пара тяжелых вздохов, непрерывный пристальный взгляд на мое лицо, и вот мне приходится бороться с ухмылкой, которая заставляет подрагивать мою верхнюю губу.

Затем, наконец, она фыркнула:

— Я слышу, как ты вышагиваешь, Нэш. Туда-сюда, вверх и вниз всю ночь напролет.

— Откуда тебе знать, что я именно вышагиваю?

Один короткий взгляд сверху вниз на нее, и я позволяю ухмылке растянуть мои губы.

— Есть и другие вещи, которыми я мог бы быть занят — подразумевающие движения взад-вперед и вверх-вниз.

— Это не…

Ее щеки порозовели, а моя ухмылка переросла в полноценную улыбку.

— Ох…ты же не…

— Мне действительно доводилось совершать кое-какие движения туда-сюда, вверх и вниз…

— Нет. Ну…то есть, я уверена, что это не…

Я рассмеялся. Ничего не смог с собой поделать. Эти круглые, милые щечки после этого стали совсем красными, и я услышал от нее тихое ругательство, когда двери лифта открылись и я направился к своей двери.

— Тебе нужен отдых, Нэш. Я же вижу, — окликнула она меня. В отражении окон справа от меня я увидел ее, выходящую из лифта, с копной вьющихся волос, спадающих ей на лицо.

— Доброй ночи, Уиллоу.

— Я могу помочь тебе, ты же знаешь…

Последний звук, который я услышал, был ее возглас, когда в лифте прозвучал сигнал тревоги по поводу того, что двери оставались открытыми слишком долго. После чего наступила тишина. По крайней мере, на какое-то время.

Два часа спустя, «Left 4 Dead» и три партии в «Call of Duty26» так и не смогли угомонить меня. Дункан отправил мне два сообщения, пока я принимал душ, а затем еще одно, когда я готовил себе салат «Цезарь» в лаваше. Я не ответил ни на одно из них. Этот человек никогда не спал и всегда был погружен в работу, что и стало причиной двух разводов, которые он пережил, не достигнув сорока лет.

Возможно, мне следовало позвонить ему. Я думал об этом, размышляя о том, что нужно ознакомить его с новыми прогнозами, которые моя помощница Дэйзи получила от подрядчиков, проводивших бета-тестирование нашего программного обеспечения27. Мой план заключался в революционном изменении системы безопасности данных путем совершенствования технологий социальной инженерии28, которые не допускали взлома банков и финансовых учреждений. Подобное программное обеспечение десятилетиями распространялось бесплатно, но моя программа опиралась на интернет-провайдеров хакеров, подвергая их обратной атаке с помощью изобретенного мною вируса. Дункан планировал выйти с нашей компанией на международный рынок и его раздражало, что я не забочусь об этом так же сильно, как он. Но это было его работой. Моей же был только сам продукт и точка.

Позже, когда я лежал в своей кровати и пытался расслабиться, а саксофон Колтрейна проникал в мои уши, даже мое недовольство Дунканом не смогло удержать мои мысли от того, чтобы переключиться на Уиллоу. Черт, я даже пришел к выводу, что такой задрот с шорами на глазах29, как Дункан, был бы сражен Уиллоу и ее хиппи-энергией, если бы он когда-либо получил возможность встретиться с ней. Все были очарованы ею, и, черт возьми, меня это ужасно нервировало, что, в целом, выводило меня из себя еще больше.

Четыре часа спустя, я все еще бодрствовал, будучи совершенно вымотанным скукой. С прикроватной тумбочки на меня взирала бутылочка «Амбиена30», а голубой и розовый шрифт на этикетке дразнил меня, суля покой и безмятежность. Все, что нужно сделать, это положить в рот маленькую синюю таблеточку. Одна маленькая таблеточка уничтожит бессонницу. Но только на одну ночь. Бессонница вернется на следующую ночь и на все последующее — я слишком хорошо это знал. Чтобы избавиться от нее, мне пришлось бы принимать эти маленькие синие пилюли каждую ночь, вероятно, до конца своих дней. Цена была слишком высока, в особенности с учетом побочных эффектов: бешеного сердцебиения и лихорадки, возникающей из ниоткуда, вялости и опустошенности, которая не оставляла во мне никакого желания чувствовать что-либо вообще. В последний раз, когда я попробовал эту гадость, мне потребовалась неделя, чтобы преодолеть последствия. Нет, «Амбиен» должен был оставаться одноразовым средством, на самый крайний случай. Я еще не так далеко зашел. Пока еще нет.

На мгновение в моей голове промелькнула мысль постучаться в дверь Уиллоу, но я отверг ее так же быстро, как она появилась. Она не могла ничем помочь, как бы сильно она не верила в обратное.

Вместо этого, я встал с кровати, взял теннисный мячик с тумбочки в гостиной и отбил его от пола, пока направлялся к стереосистеме. Если Уиллоу могла включать свои монашеские песнопения на немыслимых громкостях, то ей стоило смириться с тем, что из моей акустической системы будет звучать Колтрейн. Обычно мне вполне хватало наушников, но, порой было необходимо, чтобы музыка заполняла собой весь мир.

Две долгие, тягучие ноты прозвучали в моих колонках, и, клянусь, я почувствовал, как глубоко, до самого нутра, они проникают в меня. После чего, я сосредоточился на стене и стал снова и снова ударять теннисным мячом по ее поверхности. Звучание саксофона все продолжалось и продолжалось, сглаживая слабый треск и шорох, доносившиеся из колонок — в этом легком шуме был намек на дыхание, чего не замечаешь, прослушав музыку всего пару раз. Но я был поклонником Колтрейна. И знал, когда раздавался каждый вздох, треск, и пауза перед длинными нотами, меняющимися между си, ля и соль-бемоль — миллион различных комбинаций исходили от этого инструмента. Я знал направление каждого аккорда и ровный ритм баса, который стучал и грохотал вместе с медленным, мягким звучанием саксофона. Композиция продвигалась вперед, за ней начиналась следующая, и я погрузился в забытье, даже не замечая, как каждый удар теннисного мяча о стену идеально совпадает с ритмом музыки. Так было до тех пор, пока не раздался стук в мою входную дверь.

— Дерьмо.

Это было единственным, что я смог сказать. Взгляд на микроволновку на широком мраморном островке открытой кухни подсказал мне, что уже очень поздно. Еще один сильный стук, и я отбросил мяч, и выключил стерео, прежде чем открыть входную дверь.

— Ты, верно, шутишь?

Уиллоу снова заплела волосы, не заботясь о том, что две косички придавали ей вид деревенщины.

— Ты же не можешь сознательно создавать весь этот шум?!

— Шум?

Мой тон был резким, и чтобы позлить ее еще больше, я встал в дверях, скрестив руки, прислонившись к косяку.

— Колтрейн — это поэзия, а не шум.

— Я имела в виду