5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Я сажусь на него верхом в кресле, и он хватает меня за бедра, насаживая на свой член. — А теперь открой рот, дай мне свой язык, девочка, и не рассказывай матери, чем мы занимались, пока её не было.

Я двигаюсь на своей руке так же, как двигаюсь на нём, чувствуя его взгляд на своей груди и его кулак в моих волосах. Я ускоряюсь, чувствуя, как раскачивается грудь, и закусываю нижнюю губу, чтобы не издать ни звука. Но мое дыхание становится слишком частым и поверхностным.

О боже. Я...

Я...

Я открываю глаза и замечаю фигуру, возвышающуюся в проходе между лестницей и гостиной, и жар мгновенно разливается под кожей.

Вот дерьмо. Я ахаю, убирая руки от тела, одергиваю рубашку вниз и широко раскрываю глаза, пока он не появляется в поле зрения.

Какого хрена?

Он подносит бутылку пива к губам и запрокидывает голову, делая глоток.

Трейс?

Мое сердце бешено колотится.

— О боже, — бормочу я.

Я не могу сглотнуть. В горле так пересохло.

Я вглядываюсь в темноту. Это не Трейс. Этот парень выше, хотя я не могу точно разобрать, кто это. Из-за туч, закрывших луну, в комнатах стоит почти кромешная тьма.

Но просто отлично. Охуенно.

Это точно один из Йегеров. Джинсы. Без рубашки. Прямо как в моей фантазии.

Я натягиваю одеяло на нижнюю часть тела, хотя моя юбка всё еще задрана.

Я пытаюсь успокоить дыхание, потирая глаза.

— Арасели порезала мне шины, — говорю я. — Я уберусь отсюда, как только смогу дозвониться до эвакуатора.

Кем бы он ни был, он молчит, и спустя мгновение я рискую бросить еще один взгляд. Он всё еще стоит там.

Кажется, смотрит на меня.

Я щурюсь, пытаясь его разглядеть.

— Что? — вырывается у меня. — Почему ты на меня пялишься?

Я сажусь, прикрываясь одеялом, и свешиваю ноги с дивана.

— Можешь этим хвастаться, — говорю я ему, нащупывая в темноте свои туфли. — Когда-нибудь, когда я буду выглядеть, вести себя и пахнуть как безупречная пара туфель за полторы тысячи долларов, и буду замужем за адвокатом или банкиром, который на вкус как клей и каждое воскресенье ратует за семейные ценности в церкви, ты сможешь рассказать, что однажды смотрел, как я трахаю себя на твоем диване, да?

Это почти слишком смешно, и я бы абсолютно поняла, если бы он засмеялся. Может, мне повторить, чтобы он снял на видео?

Я снова поднимаю на него глаза, ожидая хоть какой-то реакции.

— Кто это? — спрашиваю я.

Я не вижу его лица. Как долго он наблюдал?

— Мне уйти? — почти шепотом спрашиваю я. — Пойти домой пешком?

Он молчит. Но его голова слегка склоняется набок.

— Не хочешь меня подвезти? — настаиваю я. — Снять меня со своего дивана?

Он остается неподвижным.

Господи. В чем, черт возьми, его проблема?

Как будто этой ночи было недостаточно. Я застряла в доме Трейса, где мне совершенно рады, при условии, что я уеду утром. Проблема в том, что дома мне ненамного комфортнее.

— Трейс сейчас наверху трахает кого-то другого, — произношу я тихим голосом, глядя на болтающуюся в его руке бутылку. — И это странно, потому что мне плевать.

Я смотрю на него, качая головой, пока на глаза наворачиваются слезы. Понятия не имею, зачем я ему это сказала. Может, это заставит его уйти.

— Я продолжала приходить сюда, потому что мне действительно больше нечем было заняться. — Я тихо смеюсь, но лишь на секунду.

Горло сжимает от боли, и я опускаю взгляд, вспоминая, как мы с Трейсом смеялись. Как я всерьез думала, что, пусть я его и не люблю, он больше ни с кем так не смеется, потому что я-то точно ни с кем так не смеялась.

— Наверное... — Я сжимаю в кулаках одеяло. — Наверное, мне просто не хотелось думать, что всё это бессмысленно, понимаешь? Потому что тогда это означало бы, что я такая же пустышка, как...

Я не заканчиваю фразу. Проблемы с мамочкой — это скучно.

— Почему я так делаю? — говорю я больше самой себе, но всё равно чувствую его присутствие, его взгляд. — Почему всё должно иметь смысл? Почему это всегда либо всё, либо ничего? Если этого недостаточно, то для меня это ничто. Почему?

Мой подбородок дрожит, и я, должно быть, кажусь ему такой нелепой. О чем мне вообще плакать?

— Пустышка...

Слово срывается шепотом, и я даже не вижу, как он дышит, пока бутылка свисает с его пальцев и опирается о ногу. Но он не уходит.

Я встаю и складываю одеяло.

— Я не могу позволить себе учиться в колледже, — продолжаю я бубнить, — потому что мой отец забрал все деньги, а даже если бы и не забрал, дети...

Я замолкаю, глядя в пол, пока слезы льются по щекам.

Я выдавливаю из себя слова:

— Я не могу оставить их одних с ней.

После того, что она пытается со мной сделать, я ни за что на свете ей не доверяю. Или своему отцу. Я скрываю, что он теперь живет на Барони-лейн, всего в миле от нас со своей девушкой, а не в Атланте, как думают мои брат и сестра. Иначе как мне было объяснить им, почему их отец вдруг перестал с ними видеться?

— Моя мать хочет выдать меня замуж за Джерома Уотсона. — Мне больно говорить, слезы комом стоят в горле. — Тридцатидвухлетнего адвоката по корпоративным налогам, с которым я виделась всего один раз. Он ищет красивую жену, чтобы хотеть трахать ее снова и снова, здоровую, чтобы она могла заботиться о его доме и ходить беременной долгие годы, и молодую, которая будет слишком невежественна и наивна, чтобы бросить ему вызов.

Слезы продолжают течь, но я не чувствую грусти.

— Мне страшно, — выдыхаю я. — Я не думала, что попытка сделать жизнь окружающих лучше будет означать, что мне придется провести свою жизнь с человеком, которого я не люблю.

Я долго и тяжело моргаю.

— Но какая разница, правда? — Я заставляю себя рассмеяться. — Ничто из того, что я сделаю, ничего не изменит. С таким же успехом я могу помогать своей семье и заглушать боль красивыми туфлями и сумочками.

Как будто это отвлечет меня от осознания того, что меня продали, потому что, вопреки тому, что он и моя мать обсуждают о моем будущем, я не невежественна и не наивна.

Я бросаю одеяло, вытирая слезы. К черту всё. Буду спать в машине.

Но тут он оказывается рядом, его тело вжимается в мою спину,