Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

— И часть тени, чтобы мечта держалась на нём как репутация, — сказал Вэй.

Мэйлин прикрыла рот.

— Но он такой добрый.

— Он купил доброту, удобство и будущее в наборе.

— Нужно допросить его повторно, — сказал Вэй.

— Потом.

— Сейчас.

— Потом, инспектор.

Он хотел возразить, но тоже посмотрел на Мэйлин: с неё будто сняли не иллюзию, а последнюю обязанность держаться прямо.

— Я знала, — сказала она. — Не про мечту. Но знала, что что-то не так. Все говорили: выбирай сердцем. Отец — выбирай разумно. Свахи — выбирай быстро. А я смотрела на них и думала: если ни один не вызывает ни радости, ни страха, ни злости, значит, со мной что-то сломано.

— С вами всё живо.

Мэйлин почти рассмеялась и почти заплакала.

— Живое мешает.

— Да.

— Отец хочет, чтобы я была защищена.

— Иногда клетку делают из заботы. Птице от этого не легче.

Вэй молчал. Раньше он бы сослался на законного представителя семьи. Сейчас не сказал.

— Я не люблю их, — сказала Мэйлин.

Фраза вышла тихой, неровной, настоящей.

— Скажите отцу, — попросила Сяо-Лань.

— Я не могу.

— Можете.

— Он рассердится.

— Наверняка.

— А если после этого никто не захочет жениться на мне?

— Тогда узнаете, чего хотите вы, когда никто не стоит у двери с договором.

Мэйлин посмотрела на Вэя.

— А закон?

— Закон не обязывает вас выбирать из трёх кандидатов, если согласие не выражено добровольно, — сказал он.

Мэйлин выпрямилась.

— Позовите отца.

Министр пришёл раздражённый. За ним тянулись трое женихов и две свахи. Минь Дао улыбался первым — чересчур мягко, чересчур уверенно. Кот сел у ног Мэйлин.

Сяо-Лань предъявила шкатулку, шёлк и пузырёк. Минь Дао отрицал всё ровно до момента, пока Вэй не положил на стол серебряную пластину.

— Покупка чужой мечты не является прямым преступлением, — сказал Вэй. — Но использование её для склонения к сердечному обязательству квалифицируется как искажение добровольного согласия.

— Я хотел дать госпоже Фу счастье, — сказал купец.

Цикады не застрекотали. Он не врал себе.

— Чужое счастье, — сказала Сяо-Лань.

— Счастье не имеет владельца.

— Вот это уже почти преступление, даже если закон ещё не догадался.

Министр побагровел.

— Господин Минь, покиньте мой дом.

Минь Дао поклонился. Даже сейчас безупречно.

— Как пожелаете. Но госпожа Фу всё равно должна выбрать. Пустота выбора хуже ошибки.

Фраза прозвучала мягко. Чересчур мягко. Мэйлин вздрогнула. На рукаве купца мелькнула красная нить, похожая на след печати.

Не доказательство. Пока.

— Мэйлин, — сказал министр, — остаются два достойных кандидата. Мы выберем спокойно.

— Нет, отец.

В зале стало тихо.

— Что значит «нет»?

— Я не выберу ни одного.

— Ты испугана.

— Да. Испугана, неблагодарна, растеряна и, возможно, глупа. Но я не люблю их. Ни господина Ляна, ни господина Чжао, ни господина Миня. Я не знаю, хочу ли сейчас замуж. Я знаю только: если скажу «да», чтобы вы мной гордились, это будет ложь.

Невидимые цикады смолкли.

Полностью.

Министр смотрел на дочь так, будто впервые увидел в ней не удачную помолвку, а человека, способного причинить ему боль.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Нет. Но говорю сама.

Вэй чуть наклонил голову. Почти незаметно, служебно. Он засвидетельствовал добровольность.

И тут Мэйлин вскрикнула.

На левом запястье, под браслетом, проступил знак. Красные линии сложились в брачную печать без имени. В центре проявился пустой силуэт лица.

— Не трогайте! — резко сказал Вэй.

Он уже был рядом. Его печать вспыхнула красным, но знак не исчез.

— Что это? — прошептала Мэйлин.

— Что вы сделали с моей дочерью? — крикнул министр.

— Не мы, — сказала Сяо-Лань.

Холод полз по спине. Тетушка Ма сказала: Сват не крадёт любовь. Он крадёт выбор.

Мэйлин только что выбрала. И кто-то отметил это как нарушение.

Цикада, всё это время молчавший в рукаве, тонко прошептал:

— Печать без адресата. Служебная пустота. Очень плохая канцелярия.

Вэй поднял глаза на Сяо-Лань. В его лице была только точность, впервые похожая не на холод, а на оружие.

— Госпожа Ли, думаю, наше дело больше не ограничивается поддельными признаниями.

Сяо-Лань накрыла запястье Мэйлин чистым платком, не касаясь знака.

За окном ветер поднял выметенные листья. Они закружились у ног каменного льва с брачным свитком, будто кто-то невидимый начал заполнять новый договор.

— Нет, инспектор, — сказала она. — Теперь оно касается тех, кто посмел считать человеческое «нет» ошибкой в форме.

Глава 5

Налог на поцелуй

Небесная палата сердечных обязательств начиналась с очереди. Вэй Жэнь считал очередь честным изобретением империи: перед законом все стояли, держали талон и понимали цену слов. Ли Сяо-Лань, судя по лицу, считала очередь разновидностью медленной пытки.

— У вашей Палаты хороший вкус к унижению, — сказала она.

Главный зал занимал три этажа под стеклянной крышей. По стенам текли золотые строки обязательств. Зелёные окна принимали признания, жёлтые — уточнения намерений, красные — спорные поцелуи, синие — ущерб от разбитого сердца. Нефритовый гонг бил всякий раз, когда «я без тебя умру» оказывалось бытовым преувеличением.

Медный журавль-талонщик выкрикнул:

— Талон семьсот девять! Поцелуй просроченный, окно четыре!

Молодой мужчина в свадебной шапочке побледнел.

— Но он был три года назад!

— Срок давности при наличии свидетеля-луны продлевается.

Сяо-Лань повернулась к Вэю.

— Свидетель-луна?

— Спорная категория. Я предлагал уточнить формулировку.

— И что вам ответили?

— Что Небо видит всё.

— Удобно. Особенно для доначислений.

Они пришли не спорить о Луне. Вэй держал защитную папку с платком Фу Мэйлин. На ткани проступал знак: круг без имени, пустое лицо в центре, след брачной печати, не числящейся в открытых реестрах.

Неизвестная печать в доме министра. Поддельное признание с его ци. Сделка с тенью на рынке. Три факта, и связь между ними стояла ближе, чем Вэю хотелось.

— Куда нам?

— В отдел архивных сопоставлений. Нужен доступ к делам о безымянных печатях.

— Просто получить?

— Нет.

— Разумеется.

Она шла рядом без должного почтения к учреждению. Разглядывала людей, вывески, чиновников — не как нарушительница, а как врач, вошедший в дом больного.

У окна супруги спорили о нежности: он уверял, что обещал «по мере сил», она требовала каждое утро. Писарь уточнил, речь о нежности