Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Прошло три дня с тех пор, как я обосновалась у этих добрых людей. Афанасий был предельно вежлив, его жена — добродушна, но я всё равно чувствовала себя неуютно. А от законника не было никаких вестей. Возможно, суд будет нескоро. Возможно, дело вообще окажется провальным. А сидеть сложа руки — ужасная пытка.

Тимошка тоже не высидел. Сегодня целый день бегал по городу, нанялся разносчиком газет. О, как я его понимала! Я бы и сама разносила, но, во-первых, это не солидно — надо хоть немножечко соответствовать. А во-вторых, кто станет покупать газеты у барышни? Здесь этим занимались только мальчишки.

Марья закончила вязать и подошла ко мне.

— Катерина Павловна, — произнесла она мягко, — я обещала вам сегодня баньку растопить. Искупаться надобно. Она уже готова, можете идти. Вот, я приготовила для вас чистую одежду.

Она достала своё собственное платье, пуховый платок, тёплые чулки, кофту. Я поблагодарила её — от всего сердца, мне было ужасно неловко. Эти добрые люди так заботились обо мне, создавали все условия, называли исключительно по имени-отчеству и на «вы», хотя я просила о другом. Но они не могли переступить через собственные представления. В их глазах я была и оставалась аристократкой, которой следует оказывать уважение, несмотря ни на что.

Баня оказалась совсем небольшой, но очень-очень жаркой. Сперва всё шло хорошо. Я была счастлива смыть с себя грязь и пыль, однако в какой-то момент мне стало дурно.

Накатила тошнота, закружилась голова, сердце буквально выскакивало из груди. Я поспешно выбралась из бани, на скорую руку оделась и, едва держась на ногах, вернулась в дом. Никому ничего не говоря, присела на лавке, пытаясь унять странные позывы в желудке.

Что происходит?

Марья первая заметила моё состояние.

— Госпожа, вам плохо? — всполошилась она.

— Нет, нет, — я попыталась отмахнуться, — всё в порядке.

Но она не отступала. Подошла, присела рядом.

— Что у вас болит? Что происходит?

Я вкратце сказала, как себя чувствую, и она встрепенулась, посмотрела на меня более внимательно.

— А… не носите ли вы дитя под сердцем?

Я округлила глаза и уставилась на неё изумлённым взглядом.

— Да нет, конечно, откуда?

Но тут же осеклась.

Стоп. Этоя не могу иметь детей. Этоя не могу быть беременной. Я — настоящая. Но ведь здесь другое дело. Местная Катерина… она ведь была замужем некоторое время.

О Боже, неужели я могу быть беременной от этого борова?

Мысль пронзила меня, словно стрела. Я замкнулась в себе, с ужасом прижав руку к животу. Только не это! Оказаться в чужом мире, посреди стужи, изгнанной и бесправной — это одно. Но носить ребёнка под сердцем при этом, да ещё ичьего ребёнка — принадлежащего этому крайне дурному человеку, — это совсем другое!

Я закрыла глаза, пытаясь справиться с накатившим отчаянием, как вдруг перед внутренним взором вспыхнул тот самый сон. Чувственный, волнующий сон, который снился мне почти каждую ночь…

Сон, где человек, которого я люблю… точнее, которого любила хозяйка этого тела, касается меня. Сон, в котором я — то есть она — безумно счастлива, и мы любим друг друга со всей страстью, на какую только способны.

Нет. В этом сне нет борова… Там кто-то другой.

И я уверена — это не просто сон. Это воспоминание.

Стоп… я что, могу оказаться беременной от конюха???

Глава 7. Кружева...

Глава 7. Кружева...

В последующие три дня я убедилась в том, что ношу под сердцем ребёнка. Как по мановению волшебной палочки утренняя, невыносимая тошнота усилилась в несколько раз. Стоило мне проснуться и уловить запах готовящегося теста, как накатывали рвотные позывы, и я едва успевала выскочить во двор.

Когда я возвращалась, Марья смотрела на меня то ли с жалостью, то ли с укором, хотя за что ей было меня укорять? Я и сама чувствовала себя просто отвратительно — как физически, так и морально.

А ещё я ощущала дикую, почти иррациональную злость на бывшую хозяйку тела. Она, значит, исчезла из этой ситуации, а на меня оставила ребёнка — в чужом мире, посреди холода и полной бесправности!

Впрочем, я была несправедлива. На моём пути встретились добрейшие люди. Они приютили меня, обогрели, позаботились, как о родной.

Да и законник не подкачал — проявил настоящее усердие и взялся за моё, казалось бы, безнадёжное дело, пойдя на большой риск.

Нет, я не права в своём ропоте. Однако ребёнок… бедное дитя, изначально будет расти без отца! Когда я представляла беременность, предстоящие роды в нынешних условиях и туманное будущее, меня охватывало живучее волнение. Впрочем, длилось это недолго.

После очередного приступа тошноты я на некоторое время осталась стоять посреди двора и посмотрела в сизое небо. Совесть требовательно обличала меня: от отчаяния, волнения, злости и слёз толку никакого нет. От этого не станет теплее, светлее и легче. Наоборот — всё только усугубится.

И если уж я живу, если уж дышу и существую, значит, нужно искать выход. А он всегда найдётся. Это закон любой человеческой жизни. Кто ищет — тот найдёт. Кто стучится — тому отворят. Кто просит — тому дано будет.

— Боже, — прошептала я в небо, которое хоть и принадлежало другому миру, но было таким же, как моё земное. — Если Ты послал меня сюда, значит, знал, в каком положении я окажусь. Помоги мне. Я хочу быть сильной и всё преодолеть…

Этой короткой молитвы оказалось достаточно, чтобы сердце окончательно успокоилось, а внутри поселился мир. Не буду роптать — буду радоваться. Встречу этот вызов с высоко поднятой головой. Всё будет хорошо. Хорошо бывает у тех, кто в это верит…

Когда я вернулась в дом, Марья снова посмотрела на меня испытующе и, заметив перемену в моём лице, удивилась.

Кое-как позавтракав тёплой густой ряженкой с хлебом, я почувствовала, что желудок наконец успокаивается.

Афанасий вышел кормить скотину, а Марья достала вязание. Коврик, который она закончила ещё вчера, уже лежал у порога и радовал глаз. Теперь Марья вязала кружево, но достаточно грубое, с простым геометрическим рисунком.

Я заинтересовалась. Дело в том, что в молодости я увлекалась вязанием кружев и всякого рода тонкой работой, так что это дело было мне знакомо. Пальцы женщины двигались быстро и ловко, но я замечала, что рисунку не хватает изящности. И дело было не в нитях — они, наоборот, были