Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Фабрицио Руффо. Пройдет всего четыре года. Французские революционные войска всё-таки перейдут Альпы и войдут в Неаполь. Король Фердинанд и королева Каролина позорно сбегут на Сицилию на кораблях адмирала Нельсона, бросив свою столицу. В Неаполе провозгласят Партенопейскую республику.

И тогда этот утонченный, светский эстет, этот ценитель Горация и римских терм, снимет кардинальскую шапочку. Он высадится в Калабрии с горсткой сторонников и поднимет за собой самые темные, самые дикие слои населения Южной Италии. Он создаст «Армию Святой Веры» — санфедистов.

Под знаменами с крестом эти крестьянские орды, подогреваемые религиозным фанатизмом, пройдут по Италии кровавым катком. Они будут резать, жечь и вешать всех, кого заподозрят в симпатиях к республике или французам. А когда армия Руффо ворвется в Неаполь, начнется такая чудовищная резня интеллигенции, студентов и аристократов-либералов, по сравнению с которой парижский террор покажется лишь легкой разминкой. Этот интеллектуал, сидящий сейчас за моим столом, утопит Южную Италию в крови во имя возвращения на трон трусливого монарха.

— Вы очень молчаливы сегодня, графиня Анна, — мягкий голос Руффо вывел меня из оцепенения. Кардинал внимательно, пронзительно смотрел на меня поверх своего бокала. В его взгляде читался искренний интерес. — Смею надеяться, наши стариковские разговоры о черепках и мертвых императорах не утомили вас?

Я заставила себя улыбнуться, хотя мышцы лица слушались с трудом.

— Что вы, Ваше Преосвященство. Ваша беседа невероятно увлекательна. Просто я... размышляла о ваших словах.

— О каких именно?

— О толпе и животных инстинктах, — я посмотрела ему прямо в глаза. Мой страх внезапно сменился странным, холодным исследовательским любопытством. — Вы восхищаетесь тем, как римляне управляли плебсом. Но ведь для того, чтобы управлять толпой, нужно самому быть отчасти... безжалостным. Вы смогли бы, монсеньор? Смогли бы вы, человек высочайшей культуры, ради спасения трона возглавить необразованную, жестокую толпу и бросить её на своих врагов?

В столовой повисла звенящая тишина. Василий Петрович удивленно приподнял бровь, не ожидая от меня такой политической прямоты в беседе с прелатом.

Руффо не отвел взгляда. Его темные глаза сузились, словно он пытался заглянуть мне в душу. Иллюзия добродушного антиквара мгновенно растаяла, обнажив твердый, безжалостный стальной каркас его личности.

— Мой долг, графиня — это верность моему королю и моей вере, — его голос стал низким, лишенным светских интонаций. — И если однажды Господь или монарх призовут меня встать на защиту этого порядка... я не стану раздумывать о методах. Культура и искусство прекрасны в мирное время. Но когда горит твой дом, ты не пытаешься тушить его томиком стихов. Ты берешь в руки топор, чтобы перерубить горящие балки. Даже если при этом придется запачкать руки в крови.

Он отпил вино и вновь улыбнулся той самой обволакивающей, светской улыбкой.

— Но, хвала небесам, до этого пока далеко. Британские корабли стерегут наш залив, а Неаполь всё еще наслаждается своим dolce far niente — сладким бездельем.

Когда кардинал покинул виллу, оставив после себя шлейф тонкого парфюма и ощущение скрытой угрозы, Василий Петрович с удовлетворением потер руки.

— Блестящий ум! Совершенно блестящий! — воскликнул граф, возвращаясь в гостиную после проводов гостя. — В этом неаполитанском болоте, полном ленивых интриганов, Фабрицио Руффо — это просто глоток чистого, морозного воздуха!

Я стояла у камина, обхватив плечи руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Это не морозный воздух, Василий Петрович, — тихо ответила я, глядя на пляшущие языки пламени. — Это запах пороха.

— Вы предвзяты, Аннушка. Он прекрасный собеседник.

— Я знаю, что он сделает, — я повернулась к мужу, и мой голос прозвучал глухо и страшно. Я не стала скрывать от него свои знания. — Через несколько лет, когда французы придут сюда, этот ваш «блестящий ум» возглавит крестьянскую армию фанатиков. Он поведет их на Неаполь. И они зальют эти улицы такой кровью, что содрогнется вся Европа. Он будет сжигать дома и вешать людей на фонарях во имя короля Фердинанда.

Граф Воронцов замер. Улыбка медленно сошла с его лица. За время нашего брака он научился доверять моим пророчествам безоговорочно. Если я говорила о крови, значит, кровь неизбежно прольется.

Он подошел к столику, налил себе немного портвейна и задумчиво посмотрел на рубиновую жидкость в хрустале.

— Крестьянскую армию? Кардинал Руффо? — переспросил он, пытаясь совместить образ изящного эстета с образом кровавого военачальника.

Затем граф тяжело вздохнул, и в его глазах отразилась холодная мудрость человека, прекрасно знающего парадоксы человеческой природы.

— Что ж, Анна... Удивляться нечему, — философски заметил Василий Петрович, опускаясь в кресло. — Римские папы веками заказывали фрески Рафаэлю и Микеланджело, а потом отправляли армии резать еретиков. Человеческая природа не меняется.

Он сделал глоток и поднял на меня взгляд.

— В каждом антикваре дремлет инквизитор, душа моя. А мы с вами просто будем иметь это в виду, когда в следующий раз поедем с ним осматривать Помпеи.

глава восьмая

Глава 8: Под сенью Везувия

Дорога от Неаполя до Помпей занимала несколько часов, но в компании кардинала Руффо время летело незаметно. Наша открытая коляска мягко катилась по пыльному тракту, а над нами, заслоняя полнеба, нависал Везувий. Его двуглавая вершина мирно курилась белым дымком на фоне ослепительно синего итальянского неба.

Фабрицио Руффо оказался превосходным гидом. Он знал эти раскопки, начатые еще при Карле III, как свои пять пальцев. Интендант королевских владений, он имел неограниченный доступ к самым закрытым зонам мертвого города.

Когда мы ступили на древние, вымощенные крупными каменными блоками улицы Помпей, меня охватило странное, гнетущее чувство. Солнце безжалостно палило, стрекотали цикады, но город был мертв. Это была не величественная, медленная смерть от старости, как у римского Форума. Это была смерть внезапная, застигшая людей врасплох — с недоеденным хлебом на столах и недопитым вином в кувшинах.

Мы медленно шли по улице Изобилия. Василий Петрович, опираясь на трость, с искренним восхищением рассматривал сохранившиеся фрески на стенах разрушенных вилл.

— Поразительно, — произнес граф, останавливаясь у остатков мраморного фонтана. — Почти две тысячи лет под слоем пепла, а краски всё еще яркие. Римляне строили так, словно собирались жить вечно.

— Все империи строят так, словно собираются жить вечно, мой дорогой граф, — философски заметил кардинал Руффо, изящно смахивая пыль со своей сутаны батистовым платком. — Посмотрите на эти стены. Они возводили акведуки, писали законы, собирали налоги. Они были уверены в своей