Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

время, он действительно поднимет калабрийских крестьян, даст им в руки хоругви и ножи, и назовет это «Армией Святой Веры». И они пойдут резать всех, кто покажется им недостаточно благонадежным.

Граф сделал долгий глоток из бокала. В неровном свете камина его лицо казалось высеченным из старого потемневшего камня.

— Кардинал Руффо — блестящий теоретик, — глухо, с расстановкой начал муж. — Он прочитал сотни римских фолиантов о том, как управлять толпой. Но он никогда не смотрел в глаза настоящему, первобытному крестьянскому бунту. А я смотрел. И я знаю, что это за зверь.

Василий Петрович откинулся на спинку кресла. В его серых глазах отразилось пламя, но взгляд был устремлен куда-то далеко, сквозь время и пространство — туда, в заснеженные степи Российской Империи.

— Вы помните семьдесят третий год, Анна? — спросил он, — Пугачевщина. Я тогда не был на Яике,или на Волге, государыня держала меня при дворе и в дипломатических разъездах, так что сабли я в том мятеже не обнажал. Но я помню, как трясло Петербург. Как бледнела Екатерина, читая депеши от Бибикова и Панина.

Он сжал бокал так, что побелели костяшки пальцев.

— Это не была война армий, душа моя. Это был ад, вырвавшийся из-под земли. Вы говорите, Руффо хочет дать крестьянам идею? Пугачев тоже дал им идею. Он назвал себя чудом спасшимся императором Петром Третьим и пообещал им волю, землю и кровь их господ. И они пошли за ним слепой, всесокрушающей волной.

Василий Петрович замолчал на мгновение, и я услышала, как прерывисто стало его дыхание. Для него это была не история. Это были живые люди, которых он потерял.

— Я знал многих, чьи кости остались в тех степях, — голос графа дрогнул, выдавая застарелую, незажившую боль. — Мой хороший товарищ, полковник Чернышев... Прекрасный, образованный офицер, мы вместе служили в гвардии. Он попал в плен к бунтовщикам под Оренбургом. Крестьяне, которые еще вчера кланялись ему в пояс, содрали с него мундир. Его не просто убили, Анна. Его растерзали. Повесили на воротах крепости вместе с женой и пятнадцатилетней дочерью, предварительно надругавшись над ними на глазах у всей обезумевшей от крови толпы.

Я судорожно вздохнула, прижав руку к губам.

— А старый князь Мещерский? — продолжал Василий Петрович, словно вызвав призраков прошлого, уже не мог остановиться. — Его поместье сожгли дотла его же собственные дворовые. Те самые люди, которых он лечил и кормил в голодные годы. Когда пришел Пугачев, в них проснулся дьявол. Они вспарывали животы, поднимали младенцев на пики, они уничтожали всё, что было хоть как-то связано с дворянством, с государством, с порядком.

Граф залпом допил коньяк и со стуком поставил хрустальный бокал на столик.

— Подавление этого мятежа было не менее чудовищным, — жестко констатировал он. — Я видел списки казненных. Видел, как Михельсон и Суворов вешали бунтовщиков тысячами, пуская виселицы по рекам в назидание остальным. Кровь залила всю Волгу. Потому что стихию нельзя успокоить словами — ее можно только утопить в ее же собственной крови.

Он поднялся с кресла, подошел ко мне и опустился на одно колено, беря мои дрожащие руки в свои.

—Один поэт когда-нибудь напишет гениальную фразу про «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — тихо произнесла я, вспомнив слова из будущего, которые идеально, до боли точно описывали всё, о чем только что рассказал муж.

— Русский, итальянский, французский — у бунта нет национальности, душа моя, — Василий Петрович серьезно посмотрел мне в глаза. — Толпа везде одинакова. Кардинал Руффо думает, что если он вложит в руки крестьянина распятие вместо томика Дидро, зверь станет ручным. Он думает, что сможет управлять их яростью. Он — безумец. Когда этот «святой фанатизм» сорвется с цепи, они перережут якобинцев, а потом примутся за нас, за богатых иностранцев, за всех, чьи руки не в мозолях от плуга.

— И что нам делать? — прошептала я, чувствуя, как холодный неаполитанский вечер проникает под самую кожу.

— Ждать, Анна, — граф поднялся, его лицо снова обрело привычное дипломатическое спокойствие, но в глазах осталась ледяная настороженность. — Жозеф переводит активы, наши документы всегда наготове. Мы будем наслаждаться итальянским солнцем, но спать вполуха. И молиться, чтобы французские республиканцы подольше не переходили Альпы. Потому что когда они это сделают, кардинал Руффо подожжет этот юг, и от Неаполя останется только пепел, как от тех Помпей, по которым мы гуляли сегодня днем.

глава десятая

Глава 10: Дипломатический канат

После откровений кардинала Руффо и мрачных воспоминаний Василия Петровича о пугачевщине, наша жизнь в Неаполе окончательно утратила даже ту хрупкую видимость беззаботного курорта, которой мы пытались обмануть самих себя. Солнце продолжало щедро заливать Кампанию, апельсиновые деревья в нашем саду сгибались под тяжестью плодов, но в воздухе незримо, но явственно пахло порохом.

Тысяча семьсот девяносто шестой год надвигался на Европу, словно грозовая туча. На севере Италии всё чаще звучало имя молодого, амбициозного генерала Бонапарта, чьи оборванные, но фанатично преданные республике войска готовились перейти Альпы.

Неаполитанский двор бился в перманентной, изматывающей истерике. Королева Мария Каролина, одержимая жаждой мести за сестру и паническим страхом перед гильотиной, превратила Палаццо Реале в штаб-квартиру антифранцузской коалиции. И в центре этого дипломатического безумия стоял мой муж.

Наблюдать за Василием Петровичем в те дни было сродни наблюдению за выступлением гениального эквилибриста, идущего по канату над пропастью без страховки.

Его задача была почти невыполнимой: он должен был сохранить благосклонность неаполитанского двора, удержать баланс в отношениях с всемогущими британцами и при этом не втянуть Российскую Империю в войну, которую Екатерина Великая вести в Италии совершенно не собиралась.

Одним душным вечером в конце апреля мы были приглашены на прием к сэру Джону Актону — премьер-министру Неаполитанского королевства. Актон, хитрый и прагматичный англичанин на неаполитанской службе, был фактическим правителем страны и ближайшим фаворитом королевы Каролины.

Прием проходил на террасе его великолепного дворца. Внизу, в бухте, покачивались на волнах черные силуэты британских линейных кораблей — главный и единственный реальный аргумент Неаполя в споре с Францией.

— Граф Воронцов, — Актон, сухой, подтянутый старик с холодными рыбьими глазами, подошел к нам, держа в руке бокал. Рядом с ним, как всегда, маячил сэр Уильям Гамильтон. — Королева крайне обеспокоена молчанием Петербурга. Бонапарт уже у ворот Пьемонта. Мы ждем решительных действий. Европа должна объединиться, иначе этот корсиканский выскочка сожрет нас поодиночке. Когда Ее